Оксана заметила странности не сразу. Она вообще была занятой матерью — работа в бухгалтерии, отчёты, квартальные авралы. Сын Егорка, двенадцать лет, всегда был мальчиком самостоятельным: уроки делал сам, холодильник открывал сам, развлекал себя тоже сам. Планшет ему купили ещё в третьем классе, и Оксана, как и многие родители, успокаивала себя мыслью, что «сейчас все дети в гаджетах». Тем более что Егорка не играл в «стрелялки» — он смотрел YouTube. Обычные детские каналы: распаковки игрушек, челленджи, мультики. Она проверяла историю браузера раз в неделю и не находила ничего предосудительного.
Первым звоночком стал рисунок. Оксана нашла его в Егоркином рюкзаке, когда доставала сменку для стирки. На мятом тетрадном листке был нарисован круг, внутри круга — треугольник, а в треугольнике — глаз. Детской рукой, старательно, с сильным нажимом. Вокруг круга шли буквы — не русские, не английские, какие-то ломаные значки, напоминавшие то ли руны, то ли арабскую вязь.
— Егор, что это? — спросила она за ужином, положив рисунок на стол.
Сын взглянул мельком и пожал плечами. Жест был слишком равнодушным, почти отрепетированным.
— Ничего. Просто узор. У Кирилла в школе видел, мне понравилось.
— Это не узор. Это какой-то оккультный символ. Где ты его взял?
— Мам, ну отстань. Просто картинка. Мне уроки делать надо.
Он схватил рисунок, скомкал и выбросил в мусорное ведро. Слишком быстро. Слишком нервно. Оксана хотела продолжить разговор, но зазвонил телефон — начальница по работе, — и момент был упущен. Вечером она заглянула в ведро, чтобы достать смятый лист, но его там уже не было. Егорка вынес мусор, чего не делал никогда в жизни. Странность номер два.
Странность номер три случилась через неделю. Оксана проснулась в три часа ночи от того, что в квартире кто-то разговаривал. Тихо, монотонно, на одной ноте. Она встала, крадучись подошла к двери Егоркиной комнаты и прислушалась. Сын не разговаривал — он пел. Вернее, не пел, а проговаривал что-то речитативом, на незнакомом языке, звучавшем жёстко и щёлкающе. Слов было не разобрать, но ритм напоминал считалочку.
— Егор! — она резко распахнула дверь.
Мальчик сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел в стену. Планшет лежал рядом, экраном вниз. Глаза у сына были открыты, но взгляд — пустой, отсутствующий, будто он спал с открытыми глазами.
— Егор, ты что делаешь? Ты меня слышишь?
Он медленно повернул голову. Движение было механическим, как у куклы. Несколько секунд он смотрел сквозь мать, а потом лицо его разгладилось, и он улыбнулся своей обычной, родной, слегка кривоватой улыбкой.
— Мам? Ты чего? Я сплю.
— Ты не спал. Ты разговаривал. На каком-то языке.
— Приснилось, — он зевнул, откинулся на подушку и через минуту задышал ровно, глубоко, как спят только дети.
Оксана постояла ещё немного, глядя на сына. Ей стало страшно. Не за себя — за него. Она взяла планшет с кровати и унесла в свою комнату.
Утром Егорка устроил истерику.
— Отдай! Ты не имеешь права! Мне надо!
— Что тебе надо? — Оксана держала планшет над головой, чувствуя себя злой и беспомощной одновременно. — Что ты там смотришь по ночам?
— Ничего! У меня подписка на канал «Солнышко»! Они в шесть утра новый выпуск выкладывают! Пропущу — не попадёт!
— Что за «Солнышко»? Покажи.
Егорка, всё ещё злой, разблокировал планшет и открыл YouTube. Канал назывался «Солнышко» — в названии использовалась эмодзи-улыбка. Аватарка: жёлтый круг с нарисованными глазами и ртом, но что-то в пропорциях было не так. Глаза слишком большие, рот слишком маленький, и всё вместе напоминало лицо, искажённое немым криком. Под аватаркой значилось: «Детский развивающий канал. Новые видео каждый день в 6:00. Мы ждём тебя».
Оксана пролистала список видео. Названия были безобидными: «Весёлые пальчики», «Учим цвета с зайчиком», «Колыбельная для малышей». Но превью-картинки... На всех были какие-то любительские куклы, криво сшитые, с пуговицами вместо глаз. И фон — тёмный, неосвещённый, будто съёмка велась в подвале. Количество просмотров: от двухсот до пятисот тысяч.
— Это же для малышей, — растерянно сказала Оксана. — Тебе двенадцать. Зачем ты это смотришь?
— Там прикольно. И вообще, неважно. Отдай.
— Я хочу посмотреть один выпуск.
— Мам, нет!
Но она уже нажала на последнее видео — «Спокойной ночи, дружок». На экране появилась кукольная девочка с растрёпанными жёлтыми волосами. Она сидела на стуле в пустой комнате. Голос за кадром — женский, высокий, искусственно-ласковый — начал говорить:
— Привет, малыш. Ты пришёл. Мы тебя ждали. Сегодня мы будем учиться засыпать. Это просто. Нужно только закрыть глаза и повторять за мной. Повторяй: «Солнышко, забери меня. Солнышко, я твой».
Оксана выключила видео. Руки дрожали.
— Что это за бред? — она повернулась к сыну. — Ты это смотрел? Ты это повторял?
— Мам, это просто шутка! — Егорка покраснел, в глазах стояли слёзы. — Это как страшилка, понимаешь? У них на канале такие приколы. Это не по-настоящему. Просто игра! Все смотрят, и ничего ни с кем не случилось!
— Кто — все?
— Ну, пацаны из класса. Мы обсуждаем. У них там квесты есть. Задания. Если все выполнишь, попадёшь в секретный чат. Там круто! Мам, отдай планшет, пожалуйста! Ты ничего не понимаешь!
Оксана планшет не отдала. Вместо этого она отпросилась с работы, отвезла сына в школу, а сама села изучать канал «Солнышко».
То, что она нашла за следующие три часа, заставило её волосы шевелиться.
Канал существовал около четырёх месяцев. За это время на нём вышло больше ста видео. Содержание было однотипным: куклы, тёмные комнаты, «развивающие» стишки с двойным дном. В одном видео диктор просил ребёнка нарисовать «особенный знак» и показать маме — тот самый круг с треугольником и глазом. В другом — предлагал встать в три часа ночи и простоять молча пятнадцать минут, глядя в зеркало. В третьем — просил написать на листке «своё тайное желание» и закопать листок под деревом. И всё это подавалось как игра, как квест, как посвящение в «клуб избранных».
Комментарии под видео были отключены. Но Оксана нашла обсуждения канала на сторонних форумах — родительских, в основном. Мамы писали одно и то же: ребёнок стал нервным, перестал спать, рисует странные символы, разговаривает во сне. Некоторые жаловались, что дети стали агрессивными. Одна женщина написала: «Мой сын сказал, что „Солнышко“ велело ему больше не слушаться маму, потому что мама — это тень, а тени нужно отбрасывать». Другая: «Дочка перестала откликаться на имя. Говорит, что её настоящее имя другое, и его дало ей Солнышко».
Оксана копнула глубже. Данные о владельце канала были скрыты. IP-адрес, судя по косвенным признакам, вёл куда-то в Восточную Европу. Но была одна закономерность: каждое десятое видео содержало «особое послание» — на долю секунды, в середине ролика, появлялся кадр с текстом. Текст был на русском, но записанный странной транслитерацией, будто писал иностранец. Оксана поставила видео на паузу и прочитала:
«Ты уже не ребёнок. Ты — дверь. Мы войдём через тебя. Скажи маме „прощай“. Скоро ты увидишь настоящее Солнышко».
Она позвонила в полицию. Там её выслушали вежливо, но без энтузиазма.
— Женщина, вы поймите, — устало сказал участковый, — это интернет. Сервер может находиться в другой стране. Мы ничего не сделаем. Если там нет прямых угроз, состава преступления нет. Заблокировать канал? Пишите в Роскомнадзор. Но пока они разберутся, пройдёт полгода. Лучше просто отберите у ребёнка планшет.
Оксана положила трубку и поняла, что она одна. Совершенно одна со своей бедой.
Вечером она попыталась поговорить с Егоркой. Без крика, без упрёков. Просто села рядом на диван и спросила:
— Сынок, расскажи мне про канал. Я не буду ругаться. Я просто хочу понять.
Егорка долго молчал. Потом поднял глаза, и Оксана увидела в них что-то новое, чужое. Не страх. Не злость. Отстранённость. Будто он смотрел на неё откуда-то издалека.
— Ты не поймёшь, — сказал он тихо. — Ты взрослая. А Солнышко — оно для детей. Оно говорит с нами так, как взрослые не умеют. Оно знает, чего мы хотим на самом деле.
— Чего же вы хотите?
— Чтобы нас не трогали. Чтобы дали делать, что мы хотим. Чтобы не кричали. Чтобы не заставляли есть суп. Чтобы не ругали за двойки. Солнышко говорит: «Ты важен. Ты особенный. Ты не такой, как все». Это приятно, мам. Ты мне такого никогда не говоришь.
У Оксаны сжалось сердце. Она работала как проклятая, чтобы у них была квартира, еда, одежда. Она проверяла уроки, ходила на собрания, лечила ангины. Но Егорка был прав: она редко говорила ему, что он особенный. Она считала, что это само собой разумеется.
— А что Солнышко просит взамен? — спросила она как можно спокойнее.
— Ничего. Только выполнять задания. Это как игра. Квест. Чем дальше проходишь, тем ближе к Солнышку. Там, в конце, обещают встречу. Говорят, что Солнышко — это такой человек, который нас всех любит и заберёт к себе.
— Заберёт? Куда?
— В настоящий мир. Не в этот, — Егорка махнул рукой вокруг себя. — Этот мир — он фальшивый. А там — настоящий. Там все дети счастливы.
— Ты понимаешь, что это бред? Что кто-то просто манипулирует тобой?
Егорка посмотрел на неё с жалостью. С жалостью! Двенадцатилетний пацан смотрел на мать как на безнадёжно отставшую от жизни дуру.
— Ты просто завидуешь, — сказал он. — Потому что тебя Солнышко не выбрало. Ты старая. А меня — выбрало. И я пойду. Когда позовут.
Оксана не спала всю ночь. Она удалила YouTube с планшета, заблокировала браузер, поставила родительский контроль. Но страх не уходил. Потому что Егорка сказал «меня выбрало». Не «я смотрю канал», а «меня выбрало». И она поняла: дело не в планшете. Дело в том, что её сына уже выдернули из реальности, как нитку из ткани, и она не знала, как вставить его обратно.
На следующий день она нашла в родительском чате единомышленников. Три женщины, такие же напуганные матери, собрались вечером в зуме. Их дети тоже смотрели «Солнышко». И у всех были одинаковые симптомы: ночные речитативы, символы, отстранённость.
— Мой Костя нарисовал этот знак на стене в подъезде, — рассказала одна из мам, Галина. — Соседи вызвали полицию, думали, сатанисты какие-то. Я его спрашиваю: зачем? А он говорит: «Чтобы дверь открылась». Я его к психологу водила. Психолог сказал, что это массовая истерия, что канал кто-то создал для набора в секту. Но какую секту? Они же по интернету вербуют, детей. А мы ничего не можем сделать!
— Можем, — тихо сказала третья женщина, Марина. — Я нашла того, кто знает.
— Кого?
— Одного человека. Он раньше сам такие штуки делал. Админил каналы, настраивал рекламу. Потом ушёл, когда понял, во что это превращается. Он согласился поговорить.
Через два дня Оксана сидела в скайпе с человеком, который представился как Вадим. Голос у него был глухой, усталый, а лицо он не показывал — только чёрный квадрат на экране.
— Вы должны понять одну вещь, — сказал он. — Канал «Солнышко» — это не просто видео. Это технология. Очень старая технология, которую просто адаптировали под интернет. Раньше для этого использовали книги, потом — телепередачи, теперь — YouTube. Суть одна: определённый визуальный ряд и звуковые частоты вводят ребёнка в трансовое состояние. В этом состоянии он очень внушаем. Ему можно дать любую установку. «Ты дверь». «Ты нас впустишь». «Ты не человек, ты — проводник».
— Но зачем? — перебила Оксана. — Кому это нужно? Детские души продавать?
Вадим хмыкнул.
— Души? Нет. Души — это красивая метафора. Всё гораздо практичнее. Представьте, что наша реальность — это как операционная система. А дети — это устройства, подключённые к интернету. Если взломать достаточно устройств, можно с их помощью что-то передать, что-то запустить, что-то изменить. Я не знаю, кто стоит за «Солнышком» и какова их конечная цель. Но я знаю, что дети, прошедшие весь квест до конца, меняются необратимо. Они перестают быть детьми. Они становятся... ретрансляторами.
— Чего?
— Чужого. Того, что не должно быть здесь. Я называю это «сигналом». Некоторые — бесами. Неважно. Важно то, что если ребёнок выполнил последнее задание — а оно всегда одно и то же, «приведи того, кто тебе дорог», — то процесс уже не остановить. Ваш сын далеко зашёл?
Оксана вспомнила Егоркины слова: «Я пойду, когда позовут». И рисунок. И речитатив. И то, как он смотрел на неё — как на чужую.
— Далеко, — прошептала она. — Что делать?
— Блокировка гаджетов не поможет. Он уже не в гаджетах. Он здесь, — Вадим помедлил. — Есть только один способ. Тот, кто стоит за каналом, обязательно выйдет на связь лично. Не через видео — напрямую. Ему нужен ребёнок физически. Он позовёт. И когда это случится, вы должны быть рядом. И вы должны будете сделать выбор.
— Какой выбор?
— Вы поймёте. И простите. Мне больше нечего сказать.
Связь оборвалась.
Зов пришёл через две недели. Был вечер пятницы. Оксана готовила ужин, когда Егорка вдруг замер посреди комнаты, уставившись в одну точку. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Потом он повернулся к матери, и глаза его засветились — нет, не метафорически, а вполне реально засветились тусклым жёлтым светом, как у животного в темноте.
— Меня позвали, — сказал он чужим, ровным голосом. — Сегодня, мама. Я пойду на встречу. Ты можешь пойти со мной, если хочешь. Солнышко разрешило. Оно сказало, что ты тоже можешь стать дверью. Если согласишься.
Оксана хотела закричать, схватить сына, запереть его в комнате, вызвать скорую, полицию, кого угодно. Но вместо этого она услышала собственный голос:
— Я пойду.
Она не понимала, зачем это сказала. Может быть, надеялась, что сможет защитить его там, на месте. Может быть, просто не могла отпустить одного. А может быть, где-то глубоко внутри, в той части души, о которой она сама не подозревала, ей тоже хотелось узнать, что такое «настоящий мир». Потому что её мир — мир отчётов, кредитов, усталости и одиночества — давно не казался ей настоящим.
Они вышли из дома в полночь. Егорка шёл уверенно, не глядя по сторонам, и Оксана плелась за ним, как привязанная. Они миновали двор, прошли через пустырь, зашли в лесополосу, которой она раньше не замечала на окраине микрорайона. Деревья смыкались над головой, скрывая луну. Стало темно и тихо — так тихо, что она слышала биение собственного сердца.
Посреди леса, на поляне, стоял дом. Маленький, одноэтажный, с одним окном. Окно светилось жёлтым, и свет этот был того же оттенка, что и глаза Егорки. От дома исходил запах — сладковатый, приторный, напоминающий жжёный сахар.
— Мы пришли, — сказал Егорка.
Дверь отворилась сама. Из дома вышел человек. На вид — обычный мужчина лет сорока, в старомодном коричневом костюме, с лысиной и добрыми глазами. Он улыбался. Улыбка у него была открытая, располагающая, почти отеческая. Только улыбались одни губы, а глаза оставались холодными, жёлтыми, как у Егорки.
— Здравствуй, Оксана, — сказал он. — Я очень рад, что ты пришла. Егор много о тебе рассказывал. Проходи.
— Кто вы? — голос у неё дрогнул.
— Я — Солнышко, — ответил мужчина. — В некотором роде. Точнее, я — тот, кто передаёт его волю. Заходи. Не бойся. Ты же хотела увидеть настоящий мир.
Она вошла. Внутри дом оказался гораздо больше, чем снаружи. Бесконечный коридор, по сторонам — двери. Десятки дверей. Из-за каждой доносились детские голоса: кто-то смеялся, кто-то пел, кто-то монотонно бубнил считалочку. Воздух был плотным, сладким, от него кружилась голова.
— Это всё дети, которые пришли до Егора, — пояснил мужчина, идя впереди. — Им здесь хорошо. Они счастливы. Они играют. Никакой школы, никаких обязанностей, никаких взрослых, которые указывают, что делать. Полная свобода. Но свобода — это только начало. Настоящая цель — единение. Когда достаточно детей соберётся здесь, мы сможем открыть Большую Дверь. И тогда Солнышко придёт в ваш мир по-настоящему. Оно согреет всех. И взрослых тоже. Даже тех, кто его не заслуживает. Просто потому, что оно доброе.
— А дети? — спросила Оксана. — Что будет с детьми?
— Они станут частью Солнышка. Его глазами, руками, голосами. Разве это не прекрасно? Ты можешь присоединиться. Ты ещё не старая. Ты тоже можешь стать дверью. Просто скажи «да».
Они остановились у последней двери. Мужчина открыл её, и Оксана увидела комнату, полную детей. Они сидели на полу, скрестив ноги, и смотрели в одну точку — на стену, где висел большой жёлтый круг, нарисованный прямо на обоях. Их глаза светились. Их лица были неподвижны. Они были живы, но уже не были людьми. Среди них она узнала мальчика из Егоркиного класса — тот самый Кирилл, который первым показал «Солнышко» в школе.
— Егор, — позвал мужчина ласково. — Иди к друзьям. Твоё место занято.
И Егорка, ни секунды не колеблясь, шагнул в комнату. Он сел на свободное место, скрестил ноги и уставился в жёлтый круг. Его глаза начали наливаться светом.
— Нет! — закричала Оксана и бросилась к сыну.
Мужчина не удерживал её. Он стоял в дверях и смотрел — с интересом, как энтомолог на бабочку. Оксана схватила Егорку за плечи, трясла его, кричала в лицо, но он не реагировал. Его тело было здесь, но всё остальное уже ушло — туда, куда она не могла последовать.
— Ты можешь его вернуть, — раздался голос за спиной. — Это просто. Я же сказал: ты можешь стать дверью. Согласись. И он вернётся. Только вы двое, вместе, навсегда. Разве не этого ты хотела? Быть с сыном?
У Оксаны закружилась голова. Сладкий запах усилился. Она чувствовала, как воля вытекает из неё, как вода из треснувшего кувшина. Она посмотрела в жёлтый круг на стене, и круг вдруг показался ей тёплым, уютным, как солнце, которого она не видела с прошлого лета.
— Да, — прошептала она. — Я согласна.
Мужчина улыбнулся. Его улыбка стала шире, чем позволяет человеческое лицо. Из-за его спины, из коридора, донеслись новые голоса — детские и взрослые, сливающиеся в один гул.
— Отлично, — сказал он. — Тогда иди и садись. Места хватит всем.
Оксана сделала шаг. Потом ещё один. Она уже не чувствовала своего тела. Она видела себя со стороны, как в кино: вот она садится рядом с Егоркой, вот поднимает глаза к жёлтому кругу, вот её зрачки наливаются золотом. Где-то на периферии сознания ещё билась мысль: «Что я делаю?», но она была далёкой, чужой, неважной.
А потом случилось странное. Оксана увидела лицо мужчины — его истинное лицо, которое пряталось за человеческой маской. На долю секунды, когда концентрация сладкого запаха немного спала из-за сквозняка. И это лицо было не злым, не демоническим. Оно было... никаким. Пустым. Как маска, за которой ничего нет. Просто дыра в форме человека. И из этой дыры звучал голос — не мужской, не женский, механический:
«Субъект номер 11 437. Принятие. Расширение сети. Ожидаемое время открытия Большой Двери — 7 лет, 3 месяца, 18 дней».
И Оксана поняла. Это не секта. Не магия. Не потусторонние силы. Это что-то другое. Что-то, что использует людей — и детей, и взрослых — как батарейки. Как процессоры в гигантском распределённом компьютере. И они с Егоркой только что стали частью этой машины.
Но было поздно. Тело больше не слушалось. Она села на пол, скрестила ноги и уставилась в жёлтый круг. Где-то рядом дышал Егорка. Он был жив. Она была жива. Но это была не жизнь.
Последняя мысль, которая мелькнула в её угасающем сознании, была о том, что завтра — нет, уже сегодня — на канале «Солнышко» выйдет новый выпуск. И в нём две новые куклы — мальчик в синей пижаме и женщина в домашнем халате — будут сидеть на стульях и монотонно повторять:
«Привет, малыш. Мы тебя ждали. Солнышко любит тебя. Солнышко ждёт. Приходи».
И кто-то из детей снова скажет: «Мам, я просто смотрю мультики. Это не страшно».
Эпилог
Галина, женщина из родительского чата, звонила Оксане три дня. Телефон был отключён. На четвёртый день она поехала по адресу. Дверь в квартиру была не заперта. Внутри никого не было. Только на стене в прихожей, прямо поверх обоев, был нарисован жёлтый круг с треугольником и глазом внутри. И пахло сладким, приторным, как жжёный сахар.
Она вызвала полицию. Полицейские открыли планшет, который лежал на кухонном столе. На экране горело сообщение от канала «Солнышко»:
«Спасибо, что привели своего ребёнка. Ваша помощь неоценима. Дверь стала шире. Ждите следующего задания».
Полицейские переглянулись. Один из них, молодой лейтенант, тихо сказал:
— У меня племянница этот канал смотрит. Я думал, ерунда. Может, и правда проверить?
Но на проверку уйдёт полгода. А пока «Солнышко» продолжает вещать. Каждый день в шесть утра. Новые выпуски. Новые куклы. Новые двери.
Иногда за улыбкой прячется пустота. И эта пустота голодна.