Расставшись с Александром, Вера долго не могла прийти в себя. Три года отношений, три года привычки, три года, за которые она успела забыть. Александр был человеком ярким, но неровным — сегодня он носил её на руках, завтра исчезал на неделю, не отвечая на звонки. Она терпела, верила, надеялась, что он изменится. Он не изменился. Последняя ссора была такой громкой, что соседи вызвали полицию. Вера тогда сидела на лестничной клетке, прижимая к груди разбитую чашку, и поняла: хватит. Довольно унижений. Довольно пустых обещаний. Довольно любви, которая похожа на качели.
Подруга, наблюдавшая за этой эпопеей со стороны, в какой-то момент не выдержала.
— Вер, хватит себя мучить, — сказала она, подливая чай в Верину кружку. — У меня есть один знакомый. Серьёзный, надёжный, не то что твой Сашка-ветреник. Хочешь, познакомлю?
— Не хочу, — ответила Вера, хотя где-то глубоко внутри уже понимала, что хочет. Хочет забыть, хочет начать заново, хочет почувствовать себя нужной и желанной, а не выброшенной на помойку, как старая, ненужная вещь.
Знакомого звали Сергей. Вера не знала, чего ожидать, когда соглашалась на эту встречу. Наверное, очередного ухажёра с цветами из придорожного киоска и стандартным набором фраз: «Ты очень красивая», «Как у тебя дела?», «А что ты ищешь в отношениях?». Но Сергей оказался другим. Он работал прорабом на стройке — высокий, широкоплечий, с руками, которые помнили тяжесть бетонных блоков и холод стальной арматуры. Говорил он мало, но каждое его слово было весомым, как хорошо затянутая гайка.
Он долго и красиво за ней ухаживал. Не так, как делают это герои любовных романов, с серенадами под окнами и воздушными шарами, а по-мужски спокойно и уверенно. Открывал дверцу машины, подавал руку, помогал снять пальто. Дарил цветы без повода — не по праздникам, не к восьмому марта, а просто потому, что шёл мимо цветочного магазина и вспомнил о ней. Водил в рестораны, где играла тихая музыка и официанты знали его в лицо. Он не торопил, не давил, не требовал. Он просто был рядом, и это подкупало больше любых слов.
Вот наконец-то они провели ночь вдвоём у неё дома. Всё случилось как-то само собой, без лишних слов, без неловкости. Вера заснула в объятиях любимого, прижавшись к его широкой груди, чувствуя, как мерно бьётся его сердце где-то под рёбрами, и ей казалось, что она наконец-то нашла то, что искала. Покой. Защиту. Тепло. Она не знала, что этот сон перевернёт всё.
Ей приснилось, что она находится в квартире Сергея. В его комнате. Она узнаёт её по обоям — тёмно-зелёным, в мелкую полоску, которые он сам клеил прошлой осенью, — по старому письменному столу, за которым он работает, и по книжному шкафу, доверху забитому технической литературой. Но на кровати, на той самой кровати, на которой они с Сергеем лежали прошлой ночью, сейчас лежит не он. Там лежит карлик. Одетый во всё чёрное. Одна нога у него длиннее другой — это заметно даже под одеялом, потому что нога выпирает, приподнимает ткань, делает фигуру асимметричной, уродливой. Лицо карлика старое, морщинистое, глаза ввалившиеся, но смотрят они прямо на Веру, и в этом взгляде нет ничего человеческого — только мольба, только тоска, только что-то такое, от чего у неё по спине бегут мурашки.
«Погладь меня, — говорит карлик, и голос его похож на скрип несмазанной петли. — Ну пожалуйста, погладь меня».
Вера чувствует, что должна подойти. Не потому, что хочет, а потому, что тело не слушается. Ноги сами несут её к кровати. Рука сама поднимается. Она гладит карлика по голове. Кожа под её пальцами холодная, как у лягушки, и скользкая. Она хочет отдёрнуть руку, но не может.
И тут же её как порывом ветра сносит на балкон. Она не понимает, как это произошло: секунду назад она стояла у кровати, а теперь холодный воздух обжигает лицо, и вокруг ночь, полная звёзд, которые почему-то кажутся ненастоящими, нарисованными. На балконе, прислонившись к перилам, сидит мужчина. Очень красивый. Чем-то похожий на Сергея — тот же разрез глаз, та же линия скул, — но это не он. Совсем не он. От этого мужчины исходит горячая волна, такая сильная, что Вера чувствует её кожей, всем телом, каждой клеточкой. Она понимает, что никогда в жизни не испытывала ничего подобного. И что этот мужчина любит её так, как её никто никогда не любил. Не Сергей, не Александр, не школьные ухажёры. Никто.
Он говорит, и голос его звучит где-то внутри неё, а не снаружи.
— Я расскажу тебе правду. Мне разрешили.
Вера замирает, не в силах вымолвить ни слова.
— Сергей должен был быть моим младшим братом. Его должны были звать не Сергей, а Эдуард. Так как Сергеем должны были назвать меня.
Он делает паузу, будто собирается с силами.
— А Наташа, младшая сестра Сергея, вообще не должна была появляться на свет. Но так как меня решили заменить, всё пошло по-другому. Если бы наша мать не сделала тот аборт, я был бы уже очень богатым и уважаемым человеком. А ты была бы моей женой. А мой младший брат по судьбе вообще не должен был никогда жениться.
Парень в этом сне целует Веру. Она чувствует его поцелуй — горячий, трепетный, полный такой нежности, что у неё перехватывает дыхание. Он плачет. По его красивым щекам текут слёзы, и она чувствует их вкус — солёный, настоящий, человеческий. Она просыпается в слезах. Щёки мокрые, подушка мокрая, и Сергей, сидящий рядом, смотрит на неё с тревогой.
— Что случилось? — спрашивает он, и в его голосе страх. — Вера, что с тобой?
Она долго не может говорить. Только хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Потом, когда дыхание выравнивается, выкладывает всё. Как есть. Без утайки. Про карлика, про красивого мужчину на балконе, про то, что он рассказал. Сергей слушает, не перебивая. Его лицо темнеет, становится серым, землистым. Он хватается за сердце.
— Вера, — говорит он, и голос его срывается на шёпот, — мне плохо. Вызови скорую.
Она хватает телефон, набирает ноль три, объясняет диспетчеру адрес. Всё это время Сергей лежит на кровати, прижимая руку к груди, и глаза у него закрыты, но веки подрагивают — он не спит, он слушает, как она говорит, как голос её дрожит. Скорая приезжает через двадцать минут. Врачи делают кардиограмму, ставят укол, говорят, что всё обошлось, что сердце — не шутка, что нужно показаться кардиологу. Сергей кивает, но взгляд у него отсутствующий, будто он где-то далеко, в другом мире, который никто, кроме него, не видит.
Когда скорая уезжает, они остаются вдвоём. Тишина в комнате такая густая, что можно резать ножом. Наконец Сергей говорит:
— Это правда. Всё, что ты рассказала. Правда.
Он поднимает на неё глаза. Они красные, воспалённые, будто он сейчас заплачет, хотя Вера никогда не видела его плачущим.
— Сколько я себя помню, с детства и до пятнадцати лет, каждую ночь меня душил карлик. Одетый во всё чёрное. Он приходил, садился на грудь и душил. Я просыпался в холодном поту, не мог дышать, звал маму. Она прибегала, включала свет, а он исчезал. Но иногда, когда она уходила, он возвращался. Я думал, что схожу с ума. Мама думала, что это домовой или какая-то другая нечисть. Священников звали, квартиру освящали, читали молитвы, кропили святой водой. Ничего не помогало.
Он замолкает, комкая в пальцах край одеяла.
— Даже на Чёрном море, в гостинице, куда мы каждый год ездили всей семьёй, он меня душил. Там, в чужом месте, на другом конце страны, он находил меня каждую ночь. И никто не мог понять, что это, откуда, почему. А последний раз он ко мне явился перед нашей первой встречей. — Сергей смотрит на Веру, и в его глазах ужас, который не потушить никакими словами. — Душил и приговаривал: «Я тебя ненавижу».
Вера сидит, обхватив себя руками, и чувствует, как по спине бегут мурашки. Ей холодно, хотя в комнате двадцать пять градусов, и батареи горячие, и Сергей рядом. Она думает о том, что их встреча — не случайность. Что сон, который она увидела, — не просто сон. Что есть какой-то другой мир, тонкий, невидимый, который вмешивается в жизнь обычных людей, меняет их судьбы, подсказывает, предупреждает, мучит. Или любит.
Проходит месяц. Вера не может забыть тот сон, не может перестать думать о красивом мужчине на балконе, который сказал, что она должна была стать его женой. Она смотрит на Сергея и иногда, поймав себя на мысли, что видит в его чертах того, другого — не его, а того, кого заменили, — чувствует себя виноватой. Но любовь к Сергею не становится меньше. Наоборот, она узнаёт его по-новому — не как сильного, уверенного в себе мужчину, а как человека, который всю жизнь носит в себе эту тайну, эту боль, этого карлика, который душил его по ночам.
Однажды, когда они пьют чай на кухне у его матери, Вера осторожно заводит разговор. Она смотрит на пожилую женщину с седыми волосами и добрыми, уставшими глазами, и внутри у неё всё сжимается от страха. Но она знает, что должна спросить.
— Маргарита Петровна, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал мягко, без напора, — можно у вас спросить одну вещь? Только вы не обижайтесь, пожалуйста.
Мать Сергея поднимает голову от вязания, смотрит на Веру поверх очков.
— Спрашивай, дочка.
— До того как родился Сергей, вы делали аборт?
Тишина повисает в комнате. Сергей, сидевший на диване с телефоном, замирает и смотрит на мать. Та кладёт вязание на колени, медленно снимает очки, трёт переносицу. И говорит, без смущения, без попытки уклониться, будто ждала этого вопроса всю жизнь:
— Делала. И не один раз, а четыре.
Маргарита Петровна переводит взгляд на сына, и в её глазах столько боли, что Вера чувствует, как у неё самой сжимается сердце.
— Четыре раза, — повторяет она глухо. — Я была молодая, глупая, думала, что успею. Думала, что ещё будет время. А потом родился Серёжа. И я поняла, что больше не могу. Что это — последний.
Она замолкает. В комнате слышно только тиканье часов на стене.
— Ты о чём-то догадывалась? — спрашивает Маргарита Петровна, глядя на сына.
Сергей молчит. Он сидит, опустив голову, и его пальцы сжимают подлокотники кресла так, что костяшки белеют.
— Да, — говорит он наконец. — Догадывался.
Вера не спрашивает больше ничего. Она понимает, что некоторые правды лучше не трогать, потому что они слишком тяжёлые, слишком тёмные, слишком опасные для тех, кто их произносит, и для тех, кто их слышит. Она берёт Сергея за руку. Он смотрит на неё, и в его глазах благодарность. За то, что она не отшатнулась. За то, что осталась. За то, что гладит его по руке и говорит тихо: «Всё хорошо. Это было давно. Всё прошло».
Но они оба знают, что не всё прошло. Карлик, душивший Сергея по ночам, исчез, но оставил след. А красивый мужчина на балконе, который мог бы быть её мужем, остался где-то там, в параллельной реальности, в мире, который мог бы существовать, если бы его мать сделала другой выбор. Вера часто думает о нём по ночам, когда Сергей засыпает, а она лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. Она не знает, была бы она счастливее с тем, другим. Но она знает, что с Сергеем она счастлива сейчас. И что её долг — беречь это счастье. Потому что оно настоящее. И потому что оно есть. А то, что могло быть, осталось там, во сне, который она никогда не забудет.
Когда за окнами начинает светать, а Сергей во сне поворачивается на бок и кладёт руку ей на плечо, Вера закрывает глаза и думает: может быть, всё, что происходит в жизни, — не случайно. Может быть, у каждой потери есть своя цена, а у каждой находки — своя история. И не нам решать, справедливо это или нет. Нам просто жить. И быть благодарными за то, что имеем. Даже если иногда по ночам снятся те, кого мы могли бы встретить. Или, может быть, тех, кто когда-то любил.