«Сто раз подумайте, прежде чем придёте к нам». Так внушает студентам профессор Ганичев. И эти слова очень важны. Написав о деятельности Устименко в Кхаре, я собралась было уже переходить ко второй книге романа, но из чтения некоторых комментариев сделала вывод, что нужно приостановиться для разъяснений.
В одной из статей я привела фразу из Володиного письма: «Вот, например, проработали бы наши Нюси и Светланы санитарками или медсёстрами годика три-четыре-пять…» И совершенно не учла, прошу прощения, что она может быть попросту непонятной для тех, кто роман или не читал вовсе, или прочёл давным-давно. Комментатору, не понявшему фразу, я объяснила, что «сии барышни» для Устименко воплощают то, каким врачом не нужно быть. Но, значит, надо обратиться к этим образам, чтобы не осталось неясностей.
В трилогии выведена целая галерея прекрасных образов врачей (о большинстве из них я ещё напишу поподробнее) – от профессоров Ганичева и Полунина до совсем молодых Вагаршака Саиняна или «доктора Васи», приехавшего к Володе в Кхару. Это действительно люди, служащие своему делу и делающие это с честью.
Но есть и другие персонажи. Те, с которыми у героя вспыхивает непримиримый конфликт. И, несомненно, это именно о них говорит он, предлагая сначала попробовать свои силы.
Главный антагонист Володи – конечно, «Женюрочка» Степанов, которого один из моих комментаторов, к великому негодованию Дзена, охарактеризовал как «прохиндея» (а по-моему, просто назвал вещи своими именами). О нём, конечно, тоже разговор должен был не в двух словах – и будет, разумеется, но позже. А пока я лишь напомню его рассуждения: «А что, если на медицинский податься? Как ты думаешь? Там ведь тоже специализация, ну, хирургия, терапия, но есть же и врачи-администраторы?.. Ведь не обязательно же всё делать самому — крошить трупы, копаться во внутренностях, смотреть в микроскоп. Ведь должен же кто-то руководить». И вывод: «Потому что если идти во врачи, то не в простые, а в золотые. В профессорá!»
И поступив в институт, он, разумеется, легко находит подобных себе. Он представит Володе: «Эй ты, будущий Пирогов-Склифосовский-Бурденко, иди к нам в коллектив. Знакомься: Нюся Ёлкина, Светлана, Огурцов…» Огурцов окажется не из той компании, мы будем постоянно видеть его рядом с Володей, а затем встретим из-за болезни оставшимся в оккупированном Унчанске, бросившим фразу про предателя Жовтяка «Вы себе представьте, как бургомистра будут вешать, и вам сразу станет весело. Очень даже весело!» И будет он казнён немцами за то, что «сотрудничал с большевиками», а Аглае Петровне припомнятся «редкие его зубы, патетические возгласы, бурные сомнения в целесообразности врачевания, скептическое отношение к самому себе»…
А вот «барышни» - действительно родственные с Евгением души. Как и почему они пришли в медицину, мы не узнаем – может быть, тоже стремясь идти «не в простые, а в золотые».
«Модница Светлана», заявившая о Володе: «Слишком много о себе думает. Ещё наплачемся мы с ним», - появится на страницах романа ненадолго. Нюся Ёлкина будет описана подробнее. Она «была аккуратная девочка и очень не любила непонятные слова, резкие фразы, неожиданные поступки», поэтому её испугало предложение Пыча после выпуска произнести клятву Гиппократа – и она «исчезла, похваливая себя за то, что, как всегда, она оказалась умницей».
Но ещё раньше мы увидим её реакцию на переживания Полунина из-за смерти больного (он «в каждом погибшем винит себя»). Она заметит: «Но, согласитесь, товарищ профессор, невозможно же всю жизнь переживать: никаких нервов не останется. Во враче всё-таки очень важно спокойствие». А профессор Ганичев, рассказав о врачах, специально прививавших себе страшные болезни, чтобы найти способы излечения, «взвизгнет»: «Ещё не поздно! На курсы кройки и шитья! В стенографистки! Вообще к маме, к папе, к мужу, к дьяволу!» Она мало что поймёт: «Уже и сказать ничего нельзя! И вообще, почему курсы кройки и шитья приплёл? У нас все профессии почётны, и стенография ничем не хуже, чем патанатомия…» А Володя скажет резко: «Ну и в самом деле — шла бы ты в стенографистки. Раз ничего не поняла из нынешнего разговора — дуй! Покойнее там и прелестней!»
Ещё один подобный персонаж – это «Мишенька Шервуд». «Немножко лупоглазый, зализанный, благообразный блондинчик. Был в институте пареньком не без способностей, но уж как-то слишком, как-то почти истерически ждал диплома», - так впоследствии охарактеризует его Устименко.
Он впервые появится рядом с Володей ещё в кружке патологоанатома Ганичева. Слишком правильный юноша («Вы как всегда правы, Шервуд!» - скажет ему профессор Полунин) не может и не хочет «учиться сомнениям» («Но ведь учебники всё-таки никем не отменены?») и заранее строит свою карьеру: «В основу моей будущей диссертации будут положены соответствующие нашему мировоззрению взгляды, а не какие-либо другие, Устименко!»
И именно Шервуд даст Володе совершенно уничтожающую характеристику: «Он ригорист, мучитель и, простите за резкость, то, что называется занудой. Не хотел бы я попасть к нему под начало, нет, не хотел бы!» Насколько справедливы эти слова?
«Тяжёлый ты парень, Володька!» - скажут Устименко даже друзья. Да, наверное, Володя действительно очень тяжёлый человек. Он жёстко, а подчас и жестоко критикует людей, подобных «Нюсям и Светланам»: «Гнать в шею! — говорил он на комсомольских собраниях института. — Гнать, чтобы не позорили звание врача, которое им предстоит получить. Никаких полумер, никаких уговоров, никаких поддерживаний под ручки! Вон, к чёрту, хватит нянчиться с этими маменькиными сынками и папенькиными дочками!»
Недаром Ганичев как-то скажет ему: «А ведь вас, Володя, студенты недолюбливают». Но ведь Володя доводит до логического конца как раз взгляды Ганичева, который «хотел избавить институт от аккуратных пятерочников-зубрил, от маменькиных дочек, от скучающих молодых людей, ещё не определивших свои способности. Он учил вечным поискам».
Устименко и следует этим заветам. Очень важно, конечно, ещё одно замечание автора после рассказа о его выступлениях: «И нечем было ему отвечать — этим человеком теперь гордился весь институт, о нём говорили как о будущем светиле, ему нельзя было ввернуть что-нибудь вроде: "Посмотри на себя"». Думаю, вот это самое главное: ведь прежде, чем требовать что-то от других, Володя эти самые требования предъявляет самому себе.
И ещё несколько слов о студентах. Ведь курс, где учится Устименко, не состоит целиком из Степановых и Шервудов. Рядом с Володей мы видим Огурцова и Пыча. Кто-то из моих комментаторов о них заметил: «Они заранее санитарами не работали, но, скорее всего, Володя в них был уверен - если б работали - справились бы». Несомненно!
Мне очень интересным кажется именно Пыч («Стариком, или Пычем… звали на курсе Павла Чиркова, попавшего в институт тридцати четырёх лет от роду»), «любимец курса». Прошедший суровую школу гражданской войны, он вступает в жестокое противостояние с Шервудом, с упоением цитирующим «одного мудрого арабского врача»: «Честному человеку может доставлять наслаждение теория врачебного искусства, но его совесть никогда не позволит ему переходить к врачебной практике, как бы обширны ни были его познания…» Пыч не может принять этой логики: «Мы, понимаешь, до того чистенькие и совестливые, что, покуда теория не будет до конца закончена, на народ плюнем… Мы в лабораториях будем научно все подрычаживать, мы лучше станем во всем сомневаться и начисто разуверимся в нашем деле, оно спокойнее…» Нет, его позиция иная: врачи «обязаны к каждому новому больному относиться с полным сознанием новизны и непознанности, неизвестности болезни, должны искать, не успокаиваться, но должны дело делать».
Очень интересно его рассуждение, почему им с Володей нельзя после института «попасть в одну больницу»: «Привыкли грубить друг другу. А в больнице знаешь как? "Извините, Павел Лукич". — "Нет, что вы, Владимир Афанасьевич"… Авторитетно надо держаться».
А за грубостью прячется чуткость. После гибели Володиного отца «каждый старался сказать Володе что-нибудь особенно подбадривающее, каждый, кроме Пыча. А Пыч говорил о практике. Ему повезло, он попал в очень толковую маленькую больничку. Даже что-то смешное рассказал Пыч, и Володя улыбнулся». И, наверное, сейчас Володе нужнее всего именно эти разговоры о деле…
Вот с такими людьми он будет чувствовать себя по-иному. «Хриплыми от споров голосами они подолгу переругивались, но друг без друга решительно не могли обходиться». «Не могли обходиться», так как понимали, что объединяет их главное.
Каждому из них суждено идти своим путём. И будут они помнить ту клятву, которую заставит их произнести Старик: «Даю обещание в течение всей своей жизни ничем не помрачать чести сословия, в которое нынче вступаю…»
В статье использованы рисунки В. и Л.Петровых.
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь