Костромская глушь, семьдесят шестой год. Старый тракторист с двумя ранениями и тридцатью годами в борозде столкнётся с молодым выскочкой из техникума — и в этой тихой войне за честное число решится больше, чем звание передовика.
Степан СилАнтьевич ХорошИлов, пятидесяти восьми лет, тракторист колхоза «Заря коммунизма» села ПоназЫрево ПоназЫревского района Костромской области, работал в этом колхозе с весны сорок пятого года. До войны хозяйствовал тут же. Осенью сорок второго его призвали в Красную Армию — двадцать четыре года было. Прошёл войну от Сталинграда до Восточной Пруссии в стрелковом полку. Ранен дважды: один раз в плечо, один раз в левую руку. В начале сорок пятого демобилизован по ранению и отправлен в родное село — поднимать сельское хозяйство.
К семьдесят шестому году у Степана Силантьевича был стаж тридцать один год в одном колхозе на одном участке. Тридцать один год — за тракторами разными: «Универсал-2» в сорок пятом-сорок седьмом (старый, керосиновый с бензиновым запуском, лёгкий, колёсный), «ДТ-54» в сорок восьмом-шестьдесят первом (дизель, тяжёлый, надёжный), «МТЗ-5» в шестьдесят втором-шестьдесят шестом, «Беларусь-50» с шестьдесят седьмого по настоящее время (тот самый, на котором он привык — за девять лет освоил до тонкости). По нынешним правилам ему трактор полагался бы новый — но Степан Силантьевич от нового отказывался: «У меня „Беларусь“ как родной, я его за пять минут собираю на ремонт; мне нового не надо».
Степан Силантьевич был среднего роста, сухощавый, седовласый, в очках только для чтения. Одевался обычно — стёганая телогрейка, ватные штаны, кирзовые сапоги, шапка-ушанка зимой и фуражка с лакированным козырьком в межсезонье. Жена — ПарАскева Викторовна Хорошилова, пятидесяти шести лет, доярка колхозной фермы. Двое детей: старший Олег, тридцати лет, инженер-мостостроитель в Шарье, женат, двое внуков; младшая АлевтИна, двадцати пяти лет, учитель математики в Костроме, замужем.
В колхозе «Заря коммунизма» Степана Силантьевича знали все. Передовиком его признавали ежегодно с шестьдесят первого года — пятнадцать лет подряд звание «лучший тракторист колхоза». На районном уровне — четыре раза по итогам года получал почётную грамоту от райкома, один раз — медаль «За доблестный труд» (в семьдесят первом году к столетию Ленина).
В семьдесят пятом году, в августе, в Поназырево по распределению Кировского сельскохозяйственного техникума приехал молодой механизатор — Геннадий Натанович ПастернАк, двадцати шести лет, родом из Уржума Кировской области, с дипломом «техник-механизатор широкого профиля». В Поназыреве у Геннадия Натановича жила свояченица — Полина Дормидонтовна, родная сестра его жены Елизаветы ДормидОнтовны (отец у обеих был один — ДормидОнт Игнатьевич, отсюда совпадение отчеств). Полина была замужем за местным нормировщиком колхоза Феофаном Дормидонтовичем ЛопАнкиным, тридцати пяти лет — отчества с женой одинаковые, но по совпадению: отец Феофана тоже был Дормидонт, только из Поназырева. Геннадий и Феофан, выходит, были свояками — мужьями родных сестёр.
Геннадий Натанович приехал в Поназырево с одной целью: получить звание «передовик колхоза», заработать к двадцать восьми годам квартиру в районном городе Шарье, и через три-четыре года перебраться на завод сельхозтехники в Кострому инженером. Программа была у него ясная, в Уржуме спланированная вместе с тёщей.
В сентябре семьдесят пятого года Геннадий Натанович приступил к работе в «Заре коммунизма» — на старом тракторе «МТЗ-50», который ему выдали по очереди. Тракторист он был средний — техникумовский уровень, без особой полевой смекалки. С первой же недели начал говорить со свояком Феофаном Дормидонтовичем:
— Феофан, я хочу к семьдесят шестому году звание «передовик». Помоги.
— Гена, ты что, сразу. Степан Силантьевич у нас передовик пятнадцать лет.
— А я хочу шестнадцатый год — мой.
— Это, Гена, не так просто. У Степана Силантьевича выработка стабильная, а у тебя ещё нет.
— Феофан, ты нормировщик. У тебя в руках цифры.
Феофан Дормидонтович посмотрел на свояка серьёзно. Подумал.
— Гена, ты с этим осторожнее. Я тебя по родственной линии не очень люблю, ты сам знаешь, мы с твоей Лизаветой не дружили со школы. Но раз ты муж сестры моей жены — я к тебе как родной. Помогу. Только не вваливай, чтоб Степан Силантьевич не догадался. Я тебе буду по чуть-чуть приписывать его выработку — три-четыре процента — а у него вычитать. К концу года у тебя получится цифра выше, чем у него. Согласен?
— Согласен.
— Только это, Гена, до меня дойдёт — мне не по совести. Степан Силантьевич человек заслуженный.
— Феофан, делай.
И с октября семьдесят пятого Феофан Дормидонтович начал «подвозить» Геннадиевы показатели. По нескольку гектаров вспаханной зяби в неделю — у Степана с табеля снимал и Геннадию приписывал. По нескольку сотен литров солярки — у Степана записывал расход больше реального, у Геннадия меньше, чтоб удельная выработка на литр сходилась. Через три месяца в табелях колхоза цифры начали расходиться с реальностью.
Степан Силантьевич об этом узнал в декабре — на закрытии полугодового табеля. Подошёл к Феофану в конторе.
— Феофан, у меня в ноябре по табелю пятнадцать гектаров вспашки, а я отчётливо помню — я вспахал двадцать.
— Степан Силантьевич, у меня в книге пятнадцать. Я свой счёт сверял.
— А кто пятнадцать вспахал в ноябре кроме меня?
— Все вспахали. Кириллов, Маркелов, Пастернак.
— А Пастернак сколько вспахал в ноябре?
— Двенадцать.
— Двенадцать? У него «МТЗ-50» в ноябре два дня в ремонте стоял.
— Степан Силантьевич, у меня в книге двенадцать. Не лезь в мою кухню.
— Феофан, я не лезу. Я говорю — у меня в табеле минус пять гектаров от того, что я реально сделал.
— Степан Силантьевич, у тебя бывает ошибки в собственном счёте. Поверь моей бумаге.
Степан Силантьевич посмотрел на Феофана внимательно. Потом сказал:
— Феофан, у меня тридцать один год стажа в этом колхозе. Я цифры свои знаю. До свидания.
И ушёл из конторы. С этого дня Степан Силантьевич стал вести свой личный учёт — на отдельной бумажке, в кармане телогрейки. Каждое поле, каждый гектар, каждый литр солярки записывал сам. Чтобы было что предъявить, когда годовой табель закроется.
В январе семьдесят шестого года Геннадию Натановичу Пастернаку — по особому распоряжению районного производственного управления, согласованному с председателем колхоза Антоном Анатольевичем ГолубИнским — выдали новый трактор: «К-700 „Кировец“», только что поступивший по разнарядке с Кировского завода в Ленинграде. «Кировец» — мощный, четырёхколёсный, с гидроусилителем, с шарнирной рамой, с восемью передачами вперёд и четырьмя назад. По мощности — двести двадцать лошадиных сил против пятидесяти у «Беларуси-50». По размеру — почти двойной.
Решение было принято председателем при поддержке Феофана Дормидонтовича, который представил Геннадия Натановича как «молодого специалиста, требующего поощрения для удержания на селе». Антон Анатольевич Голубинский, пятидесяти лет, был человеком прямым, но в этот раз — поверил Феофану, потому что знал его с малых лет: Феофан вырос в Поназыреве у Антона на глазах, отец Феофана работал в правлении до самой пенсии.
«Кировец» Геннадию Натановичу вручили на районном торжестве в Поназыреве девятнадцатого января. Степан Силантьевич стоял в стороне, наблюдал. Параскева Викторовна, его жена, вечером спросила:
— Степа, ты что грустный?
— Параскевушка, у меня к Геннадию интерес.
— Что-то узнал?
— Узнал. Феофан, нормировщик, цифры мои списывает на него. Я с декабря за этим слежу — тетрадку в кармане завёл. И «Кировца» сегодня — ему дали за «отличные показатели». А показатели я ему отдал не своей волей.
— Степа, идти в правление?
— Идти, Параскевушка. Но не сейчас. Сейчас я ему ничего не скажу — пусть едет, потренируется. Я подожду до уборки. В августе посмотрим, как он на «Кировце» работает. Если хорошо — значит, я неправ был, цифры не моих ушли. Если плохо — тогда поговорим.
— Степа, ты у меня терпеливый.
— Параскевушка, я тридцать один год терпеливый. Не сейчас начинать.
Февраль и март Геннадий Натанович провёл за освоением «Кировца». Поначалу — гордился. Каждое утро выезжал на машине в поле, любил, как трактор гудит. Через две недели — оказалось, что «Кировец» сложнее, чем «МТЗ-50». Гидроусилитель требовал особого ухода. Шарнирная рама на разворотах требовала аккуратности — иначе вырывалось из колеи. Восемь передач — нужно было их различать на слух (передаточные числа отличались на пятнадцать-двадцать процентов между соседними, при ошибке двигатель «уходил» в красную зону).
Геннадий учился. В январе на снегозадержании — справился на четыре с плюсом. Февраль — то же. В марте начал боронование зяби, а затем посевная — на «Кировце» со сцепкой из трёх сеялок. Геннадий справился, но за смену вместо положенных одиннадцати-двенадцати гектаров делал только восемь-девять — отставал.
Феофан Дормидонтович в табелях всё равно проводил его выработку как «одиннадцать». Степан Силантьевич свой личный учёт продолжал.
В апреле в колхозе на собрании трактористов Степан Силантьевич сказал прямо:
— Антон Анатольевич, у меня просьба. Я хочу, чтоб мою выработку в течение года считали по моему личному учёту, не по табелю Феофана Дормидонтовича. У меня личный учёт ведётся с декабря, есть тетрадь.
— Степан Силантьевич, у нас один учёт. Тот, что Феофан Дормидонтович ведёт.
— Антон Анатольевич, у меня к Феофану Дормидонтовичу нет претензий лично. Но в его табеле у меня минус десять-пятнадцать процентов от моей реальной выработки. Я готов сравнить тетрадь с табелем за полгода — все увидите.
В кабинете председателя стало тихо. Феофан Дормидонтович сидел у окна — встал, побледнел, но молчал. Антон Анатольевич посмотрел на Степана Силантьевича, потом на Феофана.
— Степан Силантьевич, к концу года я твой личный учёт с табелем сравню. До того — работаем как работаем. И ты, Феофан, тоже мне дай свой полный список.
— Хорошо, Антон Анатольевич.
Степан Силантьевич ушёл. Через четверть часа после собрания Феофан подошёл к Геннадию в гараже.
— Гена, у нас проблема.
— Какая?
— Степан Силантьевич свой учёт ведёт. Тетрадь. Антон Анатольевич в конце года сравнит. У меня в табеле у тебя приписано пять процентов лишнего, у Степана списано пять процентов. Если он покажет тетрадь — я попадусь.
— Феофан, переверни цифры обратно. Прекрати.
— Гена, я уже не могу. Цифры за полгода. Если я сейчас переверну — все увидят правку.
— Тогда что?
— Тогда жди. Гена, твоя задача — на «Кировце» к августу выдать выработку в реальную полтораста процентов от плана. Если ты к августу пойдёшь в передовики не за счёт моей приписки, а за счёт своей работы, — Антон Анатольевич с тебя при сравнении тетради со Степаном сразу спишет в пользу Степана, потому что у него цифры по живому учёту меньше. Тебе нужно реально работать. Сильно.
— Я постараюсь.
— Старайся, Гена. У меня нервы шалят.
К августу семьдесят шестого года в колхозе «Заря коммунизма» началась уборочная кампания. Зерновые — ячмень, овёс, пшеница. На семистах двадцати гектарах. Сезон уборки — восемнадцать дней, по три тысячи восемьсот тонн зерна. Геннадий Натанович на «Кировце» с прицепной жаткой и работая в паре с самоходным комбайном «Нива» (Геннадий валил, комбайн обмолачивал из валков) — был назначен на самый удалённый участок: «Шестое поле» в двенадцати километрах от центральной усадьбы, за двумя речками и одной заболоченной ложбиной.
Уборку начали пятнадцатого августа. Геннадий Натанович в первые два дня справлялся — собирал по двадцать пять тонн в смену с поля, передавал на ток через грузовик. На третий день, семнадцатого августа, в четыре часа дня, «Кировец» Геннадия Натановича остановился посреди поля. Дёрнулся, заглох. Геннадий открыл капот — увидел: гидравлическая линия течёт. Маслом залило двигатель. На стартёре с десяти попыток — двигатель не схватывает.
Геннадий вышел, постоял у трактора. Лето, август, поле, ветер. До центральной усадьбы — двенадцать километров. До ближайшего жилья — село ШипИцыно, в восьми километрах. Идти пешком — полдня.
У Геннадия Натановича в кабине «Кировца» имелась переносная радиостанция — старая, но рабочая. Он включил, вышел на колхозный канал.
— «Усадьба», «усадьба», вызывает Шестое поле, Пастернак.
В ответ — потрескивание.
— «Усадьба», у меня «Кировец» встал. Гидравлика. На месте отремонтировать не могу.
Через пятнадцать секунд — ответ.
— «Шестое поле», это диспетчер. Где у тебя гидравлика течёт?
— Не знаю. Капот горячий, масло везде.
— Геннадий, у нас Степан Силантьевич сейчас на Четвёртом поле, с «Беларусем» и с ремкомплектом — оттуда до тебя через брод километров шесть. Я его сейчас высылаю.
— Высылайте.
И Геннадий Натанович сел на крыло «Кировца», ждал. Через полтора часа на горизонте появился «Беларусь-50» — старенький, синий, с прицепной тележкой, в которой инструмент и ящик с маслом.
Степан Силантьевич Хорошилов подъехал к Геннадиевому «Кировцу» в семнадцать сорок пять. Слез с «Беларуси», подошёл к капоту.
— Геннадий, открой.
— Открыт.
Степан Силантьевич осмотрел двигатель. Шланг гидравлики высокого давления — лопнул возле точки крепления к насосу. Это бывало с «Кировцами» ранних выпусков — известный заводской дефект, бюллетень от завода был, но до Поназырева не дошёл. Шланг можно было либо заменить (запасной у Степана был в тележке — старый, но рабочий, от «ДТ-75», который по диаметру подходил под «Кировец» при переходнике), либо заглушить эту магистраль и ехать на нижней передаче без полной мощности.
Степан Силантьевич выбрал первое — замену.
— Геннадий, ты подержи шланг. Я переходник приварю.
— Степан Силантьевич, я… я не умею с горелкой.
— Геннадий, я с горелкой умею. Ты только держи.
Степан Силантьевич с переносной газосварочной горелкой (тоже в тележке) приварил переходник на месте — в поле, при ветре, под палящим августовским солнцем. За час и пятнадцать минут работа была сделана. Заправил гидравлику маслом из канистры в тележке. Запустил двигатель — пошёл, держит давление.
— Геннадий, ехать сможешь?
— Смогу. Спасибо вам.
— А до усадьбы — мне на «Беларуси» далеко обратно. Я тебя домой проведу, потому что у тебя через брод. Если опять застрянет — я тебя на буксире.
И Степан Силантьевич на «Беларуси-50» провёл Геннадиев «Кировец» через два брода и через грязевой участок до центральной усадьбы — ехал впереди, показывая колею. На бродах оба раза приходилось разведать дно вброд, чтоб «Кировец» не сел: трактор в двенадцать тонн весом — таких мелочей не прощает. К половине двенадцатого ночи они приехали в гараж. Председатель Антон Анатольевич Голубинский встретил у ворот — он ждал.
— Степан Силантьевич, спасибо.
— Антон Анатольевич, не благодари. Работа моя.
— Степан Силантьевич, я в правление в понедельник вынесу.
— Не надо ничего вносить. Работа простая. Сварил шланг — да и всё.
— Я внесу. Что мне нравится — то я и говорю.
В понедельник, двадцатого августа семьдесят шестого года, на расширенном заседании правления колхоза «Заря коммунизма» с присутствием членов парткома и представителя из района (управления сельского хозяйства) Антон Анатольевич Голубинский от имени правления изложил факты. Изложил отчётливо. И в конце сказал:
— Товарищи, в этом году у нас была спорная ситуация по передовику. Геннадий Натанович Пастернак к январю получил «Кировец» с прицельной целью звания. По табелям нормировщика Лопанкина Феофана Дормидонтовича — выработка Пастернака в этом году была выше, чем у Хорошилова Степана Силантьевича.
Феофан Дормидонтович сидел в зале, в третьем ряду, бледный.
— Однако в апреле Хорошилов Степан Силантьевич представил мне свой личный учёт, который я с июля проверял через бригадиров. Расхождения с табелем Лопанкина — двенадцать процентов в пользу Хорошилова, и шесть процентов лишних в пользу Пастернака. То есть в реальности Хорошилов работал больше, чем показано в табелях, а Пастернак — меньше.
В зале зашумели. Степан Силантьевич сидел во втором ряду — спокойный.
— И вот семнадцатого августа произошло событие, которое расставило всё по местам. Пастернак на «Кировце» на Шестом поле встал по гидравлике. Решать в поле он не умел. Хорошилов на «Беларуси-50» за полтора часа доехал до места, за час с четвертью починил, провёл «Кировец» через два брода до усадьбы. Спас остаток уборочной у Пастернака.
Геннадий Натанович сидел в первом ряду. Лицо у него было красное.
— Товарищи, я хочу сказать одно. Молодой может ездить на новой технике — но новый не значит лучший. Звание «передовик колхоза „Заря коммунизма“» по итогам семьдесят шестого года остаётся у Хорошилова Степана Силантьевича. Шестнадцатый год подряд. Геннадий Натанович, тебе бы у Степана поучиться — а не у Феофана-нормировщика.
В зале стали хлопать. Не сразу — после паузы, как бывает в колхозных собраниях. Степан Силантьевич встал, поклонился, сел. Геннадий Натанович сидел молча.
— Феофан Дормидонтович, — продолжил председатель, — твоя работа за этот год не соответствует требованиям нормировщика. С первого октября переведём тебя в учётчики кормового сена. Внутренний приказ по колхозу. Понятно?
— Понятно, Антон Анатольевич.
— Это всё. Собрание закрыто.
Геннадий Натанович Пастернак до конца августа доработал уборочную на «Кировце» — отвечая нормально, без споров. В сентябре написал заявление об увольнении по собственному желанию. Председатель подписал в тот же день. Геннадий с женой Елизаветой Дормидонтовной и с трёхлетним сыном Виталием уехали в начале октября в Шарью, к родителям Елизаветы. В Шарьинском пригородном колхозе «Северная заря» Геннадий устроился простым трактористом на «МТЗ-80». Зарплата сто восемьдесят рублей. Никаких передовиков, никаких квартир. Заявление в Кострому на завод сельхозтехники он подавал — отказали (характеристики из Поназырева пришли соответствующие). Через два года Елизавета Дормидонтовна с Геннадия развелась — увидела, что муж не выходит на нужный уровень, переехала с сыном в Кировскую область к своим родителям. Геннадий остался в Шарье один. К восьмидесятым годам — простой тракторист сельского колхоза, без особых перспектив.
Феофан Дормидонтович остался в Поназыреве, в должности учётчика кормового сена. Зарплата сто двадцать рублей вместо ста семидесяти, статус ниже. С женой Полиной у него отношения сохранились, но напряжённые — она знала про эту историю. Через три года Феофан Дормидонтович попытался вернуться в нормировщики — заявление в правление подал — отказали. До пенсии остался учётчиком. Об инциденте с Пастернаком в Поназыреве больше не вспоминали публично, но в трактористской среде историю помнили.
Степан Силантьевич Хорошилов проработал в колхозе «Заря коммунизма» ещё шесть лет — до восемьдесят второго года, по достижении шестидесяти четырёх лет. Передовиком его называли каждый год — до восемьдесят первого. С восемьдесят второго года вышел на пенсию, но в колхозе ещё пять лет работал по договору — учил молодых трактористов, дежурил в гараже как старший механизатор, на лето выходил на поля как наставник смены. К восемьдесят седьмому году окончательно ушёл — в шестьдесят девять лет.
В мае восемьдесят пятого года, к сорокалетию Победы, Степану Силантьевичу Хорошилову — ветерану-фронтовику, демобилизованному в сорок пятом по ранению, — вручили орден Отечественной войны второй степени. Вручал лично первый секретарь Поназыревского райкома Сильвестр Лазаревич Парфёнов на торжественном собрании в районном Доме культуры. На собрании присутствовали Параскева Викторовна, дети Степана (Олег приехал из Шарьи с двумя сыновьями, Алевтина из Костромы с дочкой), и весь колхоз. Степан Силантьевич сказал в ответ короткую речь:
— Товарищи. Я в сорок втором году ушёл на войну. В сорок пятом вернулся, в сорок пятом сел за трактор. И сижу до сих пор. Спасибо вам за орден, спасибо родному колхозу. Не подведу.
Через два года, на расширенном собрании правления, Степан Силантьевич окончательно сдал ключи от «Беларуси-50» — того самого, который у него с шестьдесят седьмого года был. Передал молодому трактористу Андрею Прокопьевичу КурбАтову, двадцати трёх лет, выпускнику Поназыревского сельского ПТУ. На передаче Андрей Прокопьевич сказал:
— Степан Силантьевич, у меня к вам одно слово.
— Слушаю.
— Я в прошлом году в техникуме слышал историю — как вы в семьдесят шестом одного из выпускников Кировского сельхозтехникума отучили на «Кировце». Я тоже учился в Кирове — другой выпуск, не его. И я с тех пор хочу не быть на него похожим. Можно я с вами работать на месяц-два хвостом — посмотрю, как вы дела ведёте?
Степан Силантьевич усмехнулся.
— Андрюша, мне в семьдесят шестом году с Геннадием Натановичем некогда было воспитание заниматься. У него своя дорога, у меня своя. А с тобой — если хочешь — посиди со мной на «Беларуси» месяц. Я тебе всё, что знаю, передам. Только условие — не пиши в табель то, что не сделал. Это меня в семьдесят шестом году учили: цифры не врут, если им самому не помогать.
— Условие принимаю, Степан Силантьевич.
И Андрей Прокопьевич Курбатов в течение полутора месяцев работал хвостом у Степана Силантьевича — на «Беларуси-50», на полях колхоза «Заря коммунизма», в гараже на ремонте. Степан Силантьевич передал ему всё, что знал. К концу второго месяца Андрей сел за руль сам. К девяностому году получил звание «передовик колхоза» — первое после Степана Силантьевича, которое выдали в Поназыреве по чистым правилам.
Старый тракторист в свои пятьдесят восемь, проработав в колхозе тридцать один год без пропусков, без переходов, без перевода в инженеры, — не уступил молодому свою цифру. Не из гордости — из правды. Молодой механизатор с дипломом Кировского сельхозтехникума, с приехавшим к нему свояком-нормировщиком, с новым «Кировцем» в двести двадцать лошадиных сил, с программой на квартиру в Шарье и на завод в Костроме — программу свою не выполнил. Уехал в районный колхоз, потерял жену, потерял сына (Елизавета сына увезла в Киров, Геннадий мальчика видел два раза в год), стал простым трактористом без перспектив.
Не потому что Степан Силантьевич ему зла желал. А потому что в полях Поназырева правда была одна — какая земля у твоих колёс, такая и выработка. И никакой нормировщик-свояк её не припишет.
Тракторы работают. Поля родят. Степан Силантьевич доживал свои годы в Поназыреве на пенсии — умер в две тысячи третьем, в восемьдесят пять лет, спокойно, в своей избе на улице Колхозной семнадцать. На похороны приехал весь колхоз. На могиле — деревянный крест с надписью «Степан Силантьевич Хорошилов. 1918—2003. Лучшему трактористу Поназырева». Эти слова написал Андрей Прокопьевич Курбатов, который к тому времени сам был передовиком колхоза тринадцать лет подряд.