За годы работы в нашей службе СМП приходилось поразгадывать много всяких медицинских детективных загадок, но эта оказалась одна из самых интересных. В то же время сложных и простых одновременно.
Пятница, вторая смена подряд — подменял коллегу. Вызов пришёл в начале одиннадцатого вечера: «Мальчик, 5 лет, затруднённое дыхание, аллергическая реакция. Вызов повторный».
— Везём в больницу, стало быть. Повторный вызов — обязательная госпитализация, — заметил мой «бригадир», доктор Сергей Иванович. Опытный врач, который начал работать на скорой, когда мне ещё было столько же лет, сколько нашему будущему пациенту.
— Утром сегодня 44-я бригада у них была. Тоже с этим же вызывали, — добавила диспетчер Надя. — Уколов понаставили, стало полегче. Но, видимо, ненадолго. А так они частенько вызывают. В мою смену порой вижу их фамилию — аллергичный, видимо, ребёнок. Однажды до отёка Квинке даже почти доходило, в больницу возили.
— Тогда поторопимся, раз «клиент» непредсказуемый такой, — подытожил доктор.
За окном «Газели» — мелькающие дома, мокрый асфальт, фонари, в свете которых отчаянно кружили насекомые. Движемся быстро, благо дорога почти свободная. На светофорах включаем спецсигналы.
Подъехали. Первый этаж старого четырёхэтажного дома, обшарпанный подъезд, тусклая лампочка. Дверь открыл мужчина — высокий, худой, лет тридцати с небольшим, в растянутой майке и трико. Лицо серое, глаза красные, с тёмными полукружьями. Я этот взгляд знаю наизусть — так выглядят родители, которые не спят неделями.
— Проходите, — сказал он хрипло.
Квартира — однокомнатная, тесная. Двуспальная кровать у стены, рядом детский диванчик с бортиками. На полу — пожарная машина, карандаши, плюшевый медведь без глаза. Дома — семейная обстановка. Обычная молодая семья.
На диванчике, обложенный подушками, полусидел-полулежал мальчик. Худой, я бы даже сказал, излишне худой, вихрастый, с огромными серыми глазами в пол-лица и ресницами, которым позавидовала бы любая девчонка. Из тех мальчишек, которые в здоровом состоянии носятся как ураган, а сейчас — сидел, сгорбившись, и дышал ртом. Шумно, с отчётливым свистом на выдохе. Нос заложен полностью. Веки припухшие, красные. Кожа бледная, а на шее и в локтевых сгибах — красная, шершавая, расчёсанная до сукровицы. Ногти коротко острижены — мама, очевидно, укорачивает, чтобы не раздирал кожу, — но он всё равно умудряется.
Рядом сидела сама мама — невысокая, темноволосая, с заплаканным лицом. Одной рукой держала сына за плечо, другой — телефон, на экране которого я успел прочитать запрос в интернете: «ребёнок задыхается аллергия что делать».
— Когда началось? — спросил доктор, присаживаясь перед мальчиком и доставая фонендоскоп.
— Час назад, — ответила мама. — Засыпал, закашлялся, стал задыхаться. Я дала лекарство от аллергии — десять капель, как прописали. Не помогло. Подключила небулайзер с физраствором — у нас свой, купили. Чуть полегчало, потом снова. — Голос женщины ровный, отрепетированный — человек, который описывал приступ уже столько раз, что выучил текст наизусть.
— Дыши глубоко, дружище, — ободряюще сказал Сергей Иванович, прикладывая мембрану фонендоскопа к спине ребёнка. — Можешь?
Он попытался вдохнуть — и согнулся в кашле. Сухом, от которого маленькое тело содрогалось. В лёгких — рассеянные сухие хрипы, экспираторные, с обеих сторон. Бронхоспазм.
Пульсоксиметр на палец — сатурация 93. Кислород в крови низкий. Температура нормальная.
— Беродуал, двадцать капель на два физраствора, небулайзер. И преднизолон, тридцать — набирай, — распорядился доктор.
Пока я готовил препараты, он повернулся к родителям. Мама — Катя, как я узнал позже. Отец — Дима. Оба выглядели измождёнными.
— Расскажите с начала, — попросил Сергей Иванович. — Не только сегодня. Вообще — с начала.
Выяснилось, что длилось это уже полгода. Началось с насморка — Катя поначалу не придала значения. Сопли, бывает. Потом насморк стал хроническим: нос заложен круглосуточно, Егор дышит ртом, храпит во сне, просыпается с опухшими глазами. Потом — кашель: сухой, навязчивый, особенно по ночам. Потом — кожа. Локтевые сгибы, шея, живот, внутренняя сторона бёдер — красная шершавая сыпь, зуд, от которого ребёнок расчёсывал себя до крови.
— Он просыпался ночью и плакал, — говорила Катя, и голос наконец дрогнул. — Не от боли. От зуда. Лежит и плачет: «Мама, чешется, мама, сделай, чтоб не чесалось». А я мажу кремом и… и ничего. Не помогает. Педиатр, аллерголог, другой аллерголог, иммунолог, другой иммунолог, пульмонолог. Куча специалистов. Анализы — общий IgE зашкаливает, эозинофилы вдвое выше нормы. Панель аллергенов — пищевая и респираторная — ничего. Молоко, яйца, глютен, орехи, цитрусовые, рыба, пыльца — отрицательно. Пылевые клещи — слабоположительно, но «не объясняет такую клинику».
— Мы потратили море денег на обследования, — глухо вставил Дима. — .А толку — ноль. Говорят — генетика. Но у нас ни у кого в семье не было аллергии. Ни у кого. Никогда.
— Назначили строжайшую диету, — со вздохом продолжила Катя. — Убрали всё. Сладкое, молочное, красное, яркое. Сейчас только гречка, рис, варёная индейка, кабачок. Вода. Три месяца — ни одного отступления. Ни одной конфеты, ни одного печенья. А ему только хуже.
Я закрепил маску небулайзера ребёнку на лицо. Он не сопротивлялся — привык. Пятилетний ребёнок, для которого маска небулайзера, уколы и чужие люди в форме посреди ночи — это обычный вечер. Меня это ввергло в уныние. Дети в пять лет должны привыкать к велосипеду и мультикам. Не к этому.
Егор посидел, подышал, потом стянул маску и посмотрел на меня. Серые глаза, красные припухшие веки, губы обветренные.
— А я выздоровлю? — вдруг сказал он сипло.
Есть вопросы, от которых у тебя что-то переворачивается внутри.
— Конечно, дружище, — сказал я. — Обязательно.
— А мне тогда можно будет шоколад?
Катя за моей спиной всхлипнула.
— Он просит каждый день, — пояснила она. — Каждый. «Мама, можно конфетку? Одну? Маленькую?» А я не могу дать. Ему на день рождения друг принёс шоколадное печенье — я забрала. Сын не заплакал. Только кивнул понимающе.
Егор надел маску обратно и засопел в неё — деловито, серьёзно, как маленький Дарт Вейдер.
Я сделал инъекцию преднизолона. Мальчик даже не дёрнулся. Привык.
Через десять минут полегчало. Хрипы уменьшились, сатурация поднялась до 96. Наш пациент обмяк, глаза стали сонными.
— Мам, спать хочу…
— Спи, зайка, — Катя укрыла его одеялом, поправила подушку. — Спи, маленький.
Он отключился за полминуты. Как умеют только дети.
Я сидел на табуретке, заполнял карту и думал. Не складывалось. Врачи, горы анализов, панели чистые. Наследственность чистая. Диета строжайшая — без эффекта. Бронхоспазм нарастает. IgE зашкаливает. Что-то есть, что-то мощное и постоянное бомбардирует иммунную систему этого ребёнка, а найти не могут.
Сергей Иванович, похоже, судя по его напряжённому выражению лица, думал о том же.
— Покажите мне, чем вы его кормите, — сказал он вдруг. — Прямо сейчас.
Катя удивилась, но повела на кухню. Маленькая — метров шесть, окно во двор, стол, два стула, табуретка. Она открыла холодильник, мы с доктором заглянули внутрь: гречка в контейнере, варёная грудка в плёнке, кабачки, рис, бутылка воды, сливочное масло. Всё вроде бы пока хорошо. Аскетичнее монастырской трапезной. Ни единого продукта, от которого мог бы взбунтоваться даже самый капризный иммуноглобулин Е. Но вдруг доктор встрепенулся.
— А это что ещё такое?! — строго вопросил он.
Я сначала не понял, куда он смотрит. Но потом, приглядевшись сам, наконец разглядел... Вот она, разгадка!
КОНЕЦ 1 ЧАСТИ.
---------------
ЧАСТЬ 2👈 (также здесь вы найдете большой архив других эксклюзивных медицинских историй-детективов из моей 20-летней работы на скорой помощи. Эти рассказы нигде не публиковались ранее и никогда не выйдут в открытый доступ. Присоединяйтесь!🔥🚑)