Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто прямо сейчас мысленно редактировал Канта. Его пенсне с обычными стеклами постоянно сползало с переносицы. Вокруг расстилалась суета бытия: официанты порхали, как мотыльки над бездной, а за окном серый Санкт-Петербург кутался в туман, словно в старую подкладку генеральской шинели.
«Все сущее – лишь набор разрозненных впечатлений, лишенных внутреннего стержня, – констатировал про себя Платон Пантелеймонович, совершая ложечкой точные, почти хирургические круги. – Толпа довольствуется созерцанием примитивных оболочек, так и не решившись заглянуть в ослепительную бездну чистого разума».
В этот момент за соседний столик приземлилась пара студентов. Юноша, восторженно размахивая руками, воскликнул:
– Но послушай, ведь в искусстве главное – рецептивная позиция зрителя! Без того, кто воспринимает, шедевра не существует!
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Термин «рецептивная позиция» вошел в него, как раскаленный гвоздь в масло. Он медленно повернул голову к юноше, и в глазах его вспыхнул недобрый, маслянистый огонек.
– Позвольте, молодой человек, – вкрадчиво начал он, и голос его из академического баритона начал превращаться в хриплое воркование. – Вы коснулись вопроса деликатного, почти интимного. Рецептивная позиция, говорите? О, это ведь не просто эстетическая категория. Это, если хотите, готовность субъекта быть заполненным... контентом.
Студенты притихли. Платон Пантелеймонович подался вперед, его галстук-бабочка хищно дернулся.
– Видите ли, – продолжал он, – когда мы говорим о рецепции, мы говорим об ожидании. Вот взять, к примеру, бабу. Любую. Она ведь тоже – чистый лист, пока в ее, так сказать, ментальное и физическое поле не вторгнется интерпретатор. Рецептивная позиция – это когда она сидит, развалившись на тахте, и всем своим видом показывает, что готова потреблять твои смыслы. И чем шире ее... э-э... кругозор, тем глубже проникает эстетическое воздействие.
Платон Пантелеймонович облизнул губы, и его слог окончательно потерял салонный лоск.
– Вы думаете, эстетика – это в музее? Хрен там! Рецепция – это когда ты заваливаешься к какой-нибудь Зинке из библиотеки, а она уже в этой самой «позиции». И все, что ты в нее вложишь – будь то цитата из Гегеля или палка колбасы – становится актом искусства. Главное – чтобы принимающая сторона не брыкалась, а правильно экспонировала свои, извиняюсь, формы восприятия.
Он перешел на полушепот, в котором сквозила откровенная хрипотца подворотни.
– Ведь что такое горизонт ожиданий по Гадамеру? Это когда эта кобыла ждет, что ты сейчас достанешь свой «инструмент познания» и начнешь шлепать ее по культурному слою, пока искры из глаз не посыплются. И чем ниже ее рецептивный порог, тем громче она орет от восторга, понимаете? Это же чистая диалектика: ты ей – импульс, она тебе – отклик, вся потная, растрепанная, в полной готовности к слиянию контекстов. Вот где настоящая герменевтика зарыта! В этих самых щелях между теорией и практикой, где пахнет не духами, а честным человеческим трением!
Студенты, побледнев, начали боком пробираться к выходу. Платон Пантелеймонович, уже не замечая их, яростно тыкал пальцем в остывшую кофейную гущу.
– Рецепция у них... – пробормотал он, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. – Позиция... Да вы хоть раз видели, как баба в этой позиции в экстазе эстетическом бьется, аж кровать скрипит? Вот это – просвещение! Остальное – муть для импотентов.
Он откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Начищенное пенсне сползло на бок, открывая миру взгляд человека, который только что заглянул в самую бездну «восприятия» и остался крайне доволен увиденным.
За соседним столиком, до этого скрытая за огромным томом «Феноменологии духа», зашевелилась монументальная дама в фиолетовой шляпе, похожей на притаившегося осьминога. Это была Аделаида цу Грюнау – почетный куратор в Эрмитаже и по совместительству главная интеллектуальная львица Петербурга.
Она медленно опустила книгу, явив миру лицо строгое, как приговор военно-полевого суда, и вонзила взгляд в Платона Пантелеймоновича.
– Милостивый государь, – прогремела она, и кофейные чашки на подносе официанта испуганно звякнули. – Ваша попытка привязать герменевтический круг к физиологическому зигзагу заслуживает немедленной дезинфекции. Вы путаете рецептивную эстетику с банальным скотством, причем делаете это с грацией нетрезвого водителя.
Платон Пантелеймонович, уже собиравшийся расстегнуть вторую пуговицу, замер.
– Позвольте... – пискнул он, но Аделаида не позволила.
– Рецептивная позиция, о которой вы так вульгарно сопели, – продолжала она, – подразумевает активное сотворчество, а не пассивное лежание бревном под вашими сомнительными «смыслами». Если следовать вашей кухонной логике, то любая трещина в асфальте – это тоже искусство в ожидании дождя. Вы же пытаетесь выдать свой низменный зуд за интеллектуальный дискурс. Ваша Зинка из библиотеки – это не объект восприятия, а памятник вашей же ограниченности.
Она эффектно поправила пенсне, которое на ее переносице сидело как влитое, в отличие от поплывшего аксессуара Похотливого.
– Истинный акт рецепции – это когда субъект, в данном случае я, воспринимает объект, то есть вас, и выносит вердикт: содержание ничтожно, форма безобразна, а контекст требует немедленного вмешательства полиции нравов.
Платон Пантелеймонович побагровел. Его железная логика дала трещину.
– Но как же... – прохрипел он, – ведь отклик... ведь взаимодействие...
– Ваше взаимодействие – это фантомные боли нереализованного либидо, – отрезала Аделаида. – Идите домой, гражданин. Остудите свой «горизонт ожиданий» в тазу с холодной водой. Вы сегодня явно не в той позиции, чтобы рассуждать о высоком.
Похотливый съежился, став удивительно похожим на проколотый воздушный шарик. Его претензия на эрудицию рассыпалась, оставив лишь жалкую фигуру человека, которому только что публично отказали в праве на философию грязных подворотен.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.