Я стояла за прилавком своего маленького бутичка нижнего белья, протирая пыль с кружевного бюстгальтера цвета спелой вишни, когда впервые ее увидела.
Она плыла по галерее торгового центра, как старинный галеон — величественно и неспешно, разрезая носом волны людского потока.
Цыганка. Настоящая, классическая, будто сошедшая со страниц гоголевских повестей или из цыганского хора старой Москвы.
На ней было всё, что полагается по канону: широкая юбка в пол, колышущаяся алым, золотым и изумрудным — целая симфония цвета, в которой плясали солнечные зайчики от витринных ламп.
Ткань струилась и переливалась, собираясь в тяжелые складки у щиколоток, где из-под подола выглядывали носки стоптанных, но дорогих когда-то туфель с потертой позолотой на пряжках.
На плечи была наброшена цветастая шаль с длинной бахромой, которая подрагивала в такт каждому ее шагу, словно живая. Седые космы, выбивавшиеся из-под пестрого платка, повязанного низко на лоб, обрамляли лицо цвета дубовой коры — темное, морщинистое, испещренное глубокими бороздами, как пересохшая земля.
Золотые серьги-кольца размером с небольшой бублик оттягивали мочки ушей, а на груди позвякивали мониста — старые, потемневшие монетки вперемешку с яркими бусами, собранные, казалось, за целую жизнь.
Глаза у нее были черные, глубокие, с влажным блеском — как маслины, только что вынутые из рассола. И эти глаза смотрели на мир с выражением вековой скорби и одновременно с какой-то хищной проницательностью.
Она шла от магазинчика к магазинчику — от обувного к ювелирному, от ювелирного к сувенирной лавке, — и везде повторялся один и тот же спектакль.
Она вплывала в двери, прижимая руки к груди, и начинала говорить — низким, грудным голосом, пропитанным трагедией всех обездоленных матерей мира:
— Красивая, золотая моя, помоги деткам! Хлебушка купить, молочка купить, кушать нечего, милая! Сиротинушки голодные плачут! Дай, сколько не жалко, и Бог тебе воздаст, сторицей вернется, бриллиантовая!
Продавщицы мялись. Кто-то совал ей мелочь из кассы, кто-то отмахивался, делая вид, что занят переучетом, кто-то прятал глаза.
Мой магазинчик был крайним в этом ряду, и я наблюдала за ее приближением с чувством обреченного любопытства.
Она методично обходила точки, как опытный грибник обходит знакомую поляну, и я видела, как в ее широкой ладони, унизанной дешевыми кольцами с облупившейся позолотой, постепенно тяжелела горсть мятых купюр.
Наконец она добралась до меня. Вплыла в мой бутик, наполнив его запахом — терпким, пряным, с нотками немытого тела, дешевого табака и увядших цветов.
Я отложила кружевное боди, которое поправляла на манекене, и приготовилась к знакомой уже по наблюдениям арии.
— Доченька, золотая моя, красавица, — запричитала она, всплеснув руками, и мониста на груди отозвались глухим перезвоном.
— Помоги деткам малым! Пятеро их у меня, мал мала меньше, ротики раскрыли, ждут, а я — пустая, как колодец в засуху! Молочка бы им, хлебушка бы корочку...
Я молчала, разглядывая ее. Она стояла посреди моего царства шелка и кружев — нелепая, громоздкая, чужая всему этому миру тонких бретелек и прозрачных чашечек. И вдруг я заметила, как ее черные глаза маслинами скользнули в сторону. В сторону витрины с комплектами.
Там, на бархатном манекене, висело оно — моя гордость и мой самый дорогой товар. Комплект изумрудного цвета: бюстгальтер, расшитый по краю чашечек мелким венецианским кружевом, с крошечными атласными бантиками в местах соединения бретелек, и трусики-бразильяна с высокой талией, отделанные той же ювелирной вязью.
Ткань переливалась при электрическом свете, как чешуя диковинной рыбы, и отливала то глубокой зеленью малахита, то теплым золотом.
Этот комплект стоил столько, сколько иная продавщица в нашем центре зарабатывает за три дня. Я перехватила ее взгляд — быстрый, оценивающий, жадный, — и внутренне усмехнулась. Вряд ли это то, что нужно почтенной матери пятерых голодных детей.
Я дала ей сто рублей, просто чтобы она ушла. Она сжала купюру в кулаке, рассыпалась в благословениях — «дай тебе Бог жениха богатого, счастья женского, деток здоровых» — и выплыла вон, колыхаясь, как парусник в открытом море. Я вздохнула и вернулась к своему манекену. День катился к вечеру.
Часа через полтора в бутик снова кто-то вошел. Я подняла голову и обомлела.
Это была она. Прежняя цыганка. Она подошла к прилавку уверенной походкой женщины, которая точно знает, за чем пришла.
Положила передо мной на стеклянную витрину пухлую пачку мятых купюр — сотни, пятисотки, даже пара тысяч, перемешанных со смятыми полтинниками и десятками.
Те самые деньги, что она собирала весь день, обходя магазин за магазином, вымаливая у продавщиц «на хлебушек деткам».
— Вот этот, — сказала она и ткнула узловатым пальцем с облезшим золотым кольцом в сторону витрины. — Зеленый который. Покажи, красавица.
Я онемела. Медленно, как во сне, подошла к манекену и сняла изумрудный комплект. Положила перед ней на прилавок. Кружево легло мягкими волнами, атласные бантики трепетали от движения воздуха.
Цыганка взяла бюстгальтер в свои темные, узловатые руки с обломанными ногтями. Вертела его так и сяк, щупала ткань, проверяла швы, растягивала резинку — профессионально, придирчиво, как опытная портниха.
— Красивое, — выдохнула она. — Богатое. Люблю красивое.
И она пересчитала деньги. Те самые «на хлебушек деткам». Купюры шуршали в ее пальцах, и она складывала их одна к одной, шевеля губами, считая про себя.
Я стояла и смотрела, как смятая полусотня, которую я дала ей полтора часа назад из жалости, ложится поверх помятой тысячи, собранной, видимо, у продавцов ювелирного. Карма, подумала я. Вот она, карма, в чистом виде.
Сумма сошлась. Тютелька в тютельку. Она подвинула ко мне эту гору мелочи и купюр, а сама бережно, почти благоговейно, убрала изумрудный комплект в свою холщовую сумку — ту самую, где, вероятно, весь день лежал засохший батон, которым она прикрывалась, выпрашивая подаяние.
— Спасибо, дочка, — сказала она, и в ее голосе больше не было заученной скорби. Только удовлетворение. — Держи на здоровье. И тебе, и мне.
И ушла. Я смотрела ей вслед и не могла решить, что я чувствую — злость, или смех сквозь слезы. Она работала весь день. Честно работала — собирала с миру по нитке, на хлебушек сиротинушкам.
Просто хлебушек оказался кружевным. Просто ротики мал мала меньше хотели не молочка. Они хотели красоты. И кто я такая, чтобы ее судить.
#рассказ #цыганка #историяизжизни #блог
Подписывайся на мой канал, чтобы читать другие истории 👇👇👇