Заимка встрепенулась на рассвете. Агафья Карповна, оперевшись на корявый посох, вышла на крыльцо. Туман ещё лежал в низинах по Еринату, но над тайгой уже разгоралась алая заря.
— Господи, благослови, — прошептала она и перекрестилась на восток.
Дьякон Георгий возился у поленницы, подправлял забор, поваленный медведем. Увидев Агафью, отряхнул руки:
— С добрым утром, Агафья Карповна. Чай будем ставить?
— Чай — это потом, родимый. — Она спустилась по ступенькам, хрустнув суставом пальца. — Сначала к ямке пойдём.
«Ямкой» назывался земляной погреб под старой лиственницей. Туда, на глубину трёх метров, Агафья каждую осень ссыпала главное своё богатство — картошку.
Они спустились вместе. Георгий подсвечивал фонариком, пока Агафья, кряхтя, перебирала клубни. Пальцы её, чёрные от земли, двигались мягко, словно по струнам.
— Вот этот, с пятнышком — в кашу пойдёт. Этот, покрупнее — на лепёшки. А эти... — Она задержала руку над горсткой мелких, жёлтых клубеньков. — Это на семена, Георгий. Святое.
Он помолчал, потом спросил негромко:
— Почему для вас картошка — всё? У нас в городе — хлеб вон, макароны. А у вас...
Агафья подняла на него глаза — выцветшие, но живые, с искоркой.
— А ты послушай, — сказала она и присела на перевёрнутое ведро.
---
— Отец мой, Карп Осипович, царство ему небесное, — начала она, — рассказывал, как они с матушкой в тайгу ушли. В тридцатых годах, при раскулачивании. У них ничего не было. Ни ружья, ни соли, ни хлеба. Одно спасение — кедровка да рыба.
А потом кто-то из беглых подкинул им на тропе торбу — а там картошка. Мелкая, сморщенная, но живая.
— Староверы-то её за бесовский плод почитали, — усмехнулась Агафья. — Пётр-царь из-за моря привёз, значится, не наше. Запрещено было. Да голод не свойственник — заставил.
Отец посадил ту картошку в тайге, на выжженном угольнике. И она взошла. Первый свой урожай они зарыли в землю, обложили берестой — так и пережили зиму.
— С той поры, — Агафья перекрестилась, — картошка у нас — кормилица. Хлеба у нас нет — картошка есть. Спасу нет — картошку сушим.
---
— А как сушите? — спросил Георгий, присаживаясь рядом.
— А вот так. — Она взяла один клубень, покрутила в пальцах. — Нарежешь тонко, как просфору, на бересту выложишь, на крышу поставишь. День на солнце, день у печи. А зимой — горсть в кипяток, и похлёбка готова.
Она помолчала, потом добавила:
— У нас все углы в доме этими чипсами забиты были. Я и в голодный год, когда братья мёрли, картошкой спасалась. Она, родимая, не подводила.
И голос её вдруг сорвался:
— А нынче — болит она.
— Кто болит?
— Картошка. Учёные приезжали, из Красноярска. Сказали — вирусы у неё. Как у человека. От слабости, от того что одна и та же земля, один и тот же клубень из года в год.
Она вытерла глаза краем платка.
— В пробирках её выращивают теперь. В городе. Чтобы мне здоровую вернуть. Чтобы я снова могла... — она запнулась. — Чтобы жить.
---
Георгий молчал. В погребе пахло землёй, прелью и ещё чем-то древним, терпким — словно сама тайга дышала здесь, сквозь лиственничные корни.
— Спаси, Господи, учёных тех, — тихо сказала Агафья. — Не оставили сироту.
Она поднялась, завязала узелок с семенами.
— Пойдём, Георгий. Земля вроде прогреваться начала. Посадим сегодня хоть три рядка. Медведь придёт — отобьёмся. А картошку не отдадим.
Они вышли из погреба, и солнце уже стояло над тайгой — высокое, июньское, пока ещё скупое на тепло, но обещающее.
Агафья прищурилась, посмотрела на небо.
— Картошка-кормилица, — повторила она шёпотом.
— Ты уж прости нас, грешных. Помоги дожить.
И, перекрестившись, пошла к огороду — нести в узелке ту самую, пробирочную, надежду.