Тётя Галя приехала в четверг, с одним чемоданом и пакетом, в котором лежали тапочки с задниками. Я ещё подумала тогда: кто берёт тапочки на три дня?
Трубу в её квартире прорвало на кухне, залило соседей снизу, и пока шёл ремонт, мама попросила приютить. «Инночка, это максимум неделя. Галя не будет мешать». Мама произнесла это таким голосом, будто уже заранее извинялась.
Первые два дня тётя вела себя тихо. Спала в гостевой, вставала рано, пила чай на кухне и мыла за собой чашку. Я даже начала расслабляться.
На третий день я обнаружила, что шторы в кухне висят иначе. Не криво. Просто подхвачены резинками, которых у меня никогда не было. Тётя Галя объяснила: «Так света больше, Инночка. У тебя же северная сторона». И улыбнулась так, будто сделала мне подарок.
Я кивнула. Подумаешь, шторы.
К пятому дню мелочей набралось с десяток. Специи на полке переехали в другой порядок. Мой кофе из верхнего шкафчика переселился в нижний, потому что «тебе же удобнее, не тянуться». Полотенца в ванной оказались сложены треугольниками, как в гостинице. А на телевизоре появилась вязаная салфетка.
Кстати, именно эту салфетку я потом вспоминала чаще всего. Но тогда просто убрала её в ящик.
Дима заметил перемены раньше меня.
– Она переставила мой стул, – сказал он вечером, когда тётя уже легла.
– Какой стул?
– Компьютерный. Стоял у окна, а теперь у стены. Потому что «сквозняк».
Я потёрла переносицу. Дима ждал реакции, но я только пожала плечами. Не ссориться же из-за стула.
На восьмой день я позвонила маме и спросила про ремонт.
– Ой, Инночка, там всё сложно, – мама вздохнула. – Соседи судятся, страховая тянет. Ещё недели две, может три.
Три недели. Я повесила трубку и заметила, что пальцы сжимают телефон слишком крепко.
К десятому дню тётя Галя прочно обосновалась на моей кухне. Готовила борщ из моих продуктов, даже не спрашивая. Борщ был вкусный, не спорю. Но это был её борщ, на моей плите, в моей кастрюле, по её рецепту. А я стояла рядом и не понимала, почему чувствую себя гостьей в собственном доме.
Как-то вечером вернулась с работы и увидела, что холодильник пересортирован. Полки переложены, пакеты подписаны фломастером: «крупы», «молочное», «Диме на обед». Тётя стояла рядом, довольная:
– Навела порядок. А то у тебя там было всё вперемешку.
Я открыла рот и закрыла. Молча прошла в комнату и села на кровать.
Дима пришёл через час, сел рядом.
– Она переложила мои носки.
– Что?
– Из верхнего ящика в нижний. Потому что «верхние ящики для белья, Димочка».
Мы сидели и молчали. За стеной тётя Галя переключала каналы. Медленно, по одному, и каждый щелчок пульта отдавался у меня в висках.
Вот что задевало по-настоящему: не конкретные поступки, а тон. Тётя Галя не просила и не предлагала. Она констатировала. «Я поставила цветок на подоконник». «Я перевесила зеркало в прихожей». «Я договорилась с вашей соседкой Людой, что она будет забирать нашу почту, когда вас нет».
Нашу.
Это слово появилось на двенадцатый день. И потянуло за собой другие: «наша кухня», «наш подъезд», «наш мусорный бак». Тётя Галя врастала в квартиру, как корни в фундамент. И остановить это казалось невозможным без скандала.
А ты когда-нибудь замечал, насколько быстро чужой человек может заполнить твоё пространство, если ты просто молчишь?
В пятницу второй недели я не узнала прихожую. Обувная полка переехала к другой стене. Вешалка для курток сдвинулась к зеркалу. На двери висел новый крючок для ключей, которого утром не было.
– Удобнее, правда? – тётя вышла из кухни, вытирая руки моим фартуком.
Я стиснула зубы и прошла на кухню. На столе стоял ужин на троих, приборы разложены. Мой стул оказался сбоку. Во главе стола сидела тётя.
Ела молча. Дима тоже. Тётя Галя рассказывала про соседку Люду, с которой они уже три раза пили чай. Про дворника, которому она объяснила, что баки надо ставить дальше от подъезда. Про домовой чат, в который попросилась через ту же Люду.
После ужина я стояла у окна. Шторы снова были стянуты теми резинками. За стеклом моросил дождь, и фонарь дрожал в мокром отражении.
Перелом случился на шестнадцатый день.
Я пришла с работы раньше обычного. Голова раскалывалась, хотелось тишины и горячего чая. Открыла дверь и услышала голоса. В гостиной на моём диване сидела незнакомая женщина. Рядом тётя Галя. На журнальном столике чашки, печенье из моего шкафа. Телевизор бубнил вполголоса, и на нём снова лежала та самая вязаная салфетка.
– А вот и Инночка! – тётя поднялась. – Познакомься, это Зинаида Павловна из тридцать второй квартиры. Мы подружились на лавочке.
Зинаида Павловна улыбнулась мне так, как улыбаются хозяйке, которая зашла не вовремя.
– Очень приятно, – выдавила я.
– Галина Петровна столько рассказывала о вашей семье! – Зинаида Павловна с удовольствием откинулась на подушки.
Я прошла на кухню. Набрала воду в чайник и стояла, держа его в руках, не включая. Тётя Галя приглашала в мой дом людей, которых я не знала. Рассказывала им обо мне. Усаживала на мой диван. Доставала моё печенье.
Чайник стал невыносимо тяжёлым. Я поставила его на плиту, выдохнула и вышла в гостиную. Села в кресло. Дождалась, пока тётя закончит фразу.
– Тётя Галя, нам надо поговорить. Зинаида Павловна, простите, мне нужно обсудить кое-что наедине.
Зинаида Павловна заторопилась к двери. Тётя смотрела на меня так, как смотрят на ребёнка, который вдруг заговорил взрослым голосом.
– Что случилось, Инночка?
– Случилось то, что это мой дом. Мой, тётя Галя. Не наш. Я рада помочь, правда. Но ты приглашаешь сюда незнакомых людей, переставляешь мебель, решаешь, где мне хранить кофе и где Диме складывать носки. Ты живёшь здесь шестнадцать дней, и за это время мой дом перестал быть моим.
Тётя замолчала. Губы плотно сомкнулись в тонкую полоску. И она произнесла ровно ту фразу, которую я ждала:
– Я же хочу как лучше.
– Я знаю. Но лучше мне тогда, когда я сама решаю, что происходит в моей квартире.
Она ничего не ответила. Встала, прошла в гостевую и закрыла дверь. Тихо, без хлопка. Из-за двери не доносилось ни звука.
Вечером Дима обнял меня на кухне. Молча, крепко, на полминуты. Этого хватило.
На следующее утро тётя Галя вышла к завтраку притихшая. Шторы висели ровно, без резинок. Салфетка с телевизора пропала. Специи стояли там, где я их когда-то расставила.
Она прожила у нас ещё девять дней. Ремонт доделали к концу месяца. Перед отъездом обняла меня в прихожей, коротко и неловко.
– Ты стала другая, Инночка. Взрослая.
Мне хотелось ответить, что я давно уже взрослая. Но промолчала. Просто закрыла за ней дверь, прошла на кухню и достала кофе. Из верхнего шкафчика.