Не родись красивой 2 - 18
Вагон качало, он шумел, дышал, плакал, вскрикивал во сне, стонал от духоты и тесноты. Дети засыпали и просыпались не от утра, а от чужого локтя, от резкого торможения, от плача рядом, от того, что кто-то в темноте звал маму.
Все места были заняты.
На верхних полках лежали старшие ребятишки. На нижних теснились малыши, сопровождающие женщины – воспитатели, няни. Дети прижимались друг к другу, спали сидя, сползали на плечи соседям, всхлипывали, просили пить.
Ольге и Зое Семёновне лечь было негде.
Но они были рады и тому, что сидят.
Ольга держала на руках Марусю, а Ваня, измученный дорогой, привалился к её боку и время от времени просыпался с тонким жалобным плачем:
— Мама… пить…
— Сейчас, родной, сейчас.
Она подносила к его губам кружку, давала драгоценную жидкость.
Зоя Семёновна сидела рядом, почти у прохода. Колени у неё затекли, спина болела, но она старалась эти неудобства не замечать. То принимала у Ольги Марусю, то подхватывала чужого малыша, то поправляла съехавшую с полки руку девочку, то вытирала кому-то нос краем своего платка.
— Бабушка, — спросил Петя, — ты устала?
— Я? — Зоя Семёновна даже удивилась. — Нет, Петенька. Не устала.
Он посмотрел на неё серьёзно, по-взрослому.
— Я могу Машу подержать.
— Ты и так весь день на ногах.
— Я не устал.
Зоя Семёновна ласково покачала головой:
— Ох, не врёшь ты только когда спишь.
Петя смутился, но отступать не стал.
Он и правда оказался настоящим помощником. Не тем, кто много говорит, а тем, кто видит, где нужно подставить руку. Развлекал малышей, отвлекал Машу от тяжелых мыслей.
Сначала она спрашивала без конца:
— А мы скоро приедем? А Пермь далеко? А папа найдёт? А почему поезд так долго стоит? А почему та девочка плачет?
Потом вопросы кончились.
Не потому, что она получила ответы, а потому что устала. Сидела, прислонившись к Зое Семёновне, теребила край её платья и время от времени шептала:
— Бабушка Зоя, а мама точно приедет?
— Точно, милая.
— А если не сможет?
— Сможет.
Маша вздыхала и закрывала глаза.
Труднее всего было с маленькими.
Их в вагоне оказалось много. Годовалые, двухлетние — они не понимали ни слов «эвакуация», ни «Пермь», ни «война». Они хотели простого: есть, пить, спать, на руки, к маме. А мам не было рядом.
Нянечки и воспитательницы сбились с ног.
— Ольга Николаевна, подержите этого, я сейчас тут перестелю.
— Зоя Семёновна, воды бы хоть глоток!
— Ирина Павловна, этот мальчик опять к дверям лезет!
Зоя Семёновна, у которой дома остались все вещи, весь привычный порядок, вся её старая жизнь, теперь сидела в переполненном вагоне и меняла чужим детям мокрые штанишки, кормила их размоченным сухарями, вытирала липкие лица, качала на коленях.
— Ну что, голубчик, — шептала она мальчику, который никак не мог заснуть. — Ну тише. Поезд стучит — значит, едем. Едем — значит, спасаемся.
— К маме? — всхлипывал он.
Зоя Семёновна замирала на секунду.
— К жизни, милый. К жизни.
За это время, что были в поезде уже успели устать.
Даже те, кто сначала держался бодро, стали серыми, измятыми. Дети уже не кричали так громко — сил не хватало. Только хныкали, ворочались, просили воды. Взрослые переговаривались шёпотом, берегли дыхание.
Хуже всего для Зои Семёновны было, когда проезжали Ельск. Поезд не остановился. Только сбавил ход, тяжело вздохнул паром, протянулся вдоль платформы, где тоже стояла толпа. Люди с узлами надеялись сесть. Но состав не останавливался. Зоя Семёновна сидела у окна и не могла отвести глаз. Ельск. Её город.
Здесь она жила, работала, растила дочерей. Здесь остались вещи, бельё, фотографии, всё маленькое хозяйство, без которого женщина чувствует себя в мире голой.
Поезд шёл мимо. И она — мимо.
Зоя Семёновна прижала ладонь к стеклу, но стекло было грязное, горячее, чужое. Сердце обливалось кровью.
Поезд стучал колёсами. Скрежетал и опять выравнивался:
Тук-тук. Тук-тук.
Этот стук постепенно становился чем-то вроде колыбельной. Дети в ранний утренний час спали. Кто-то всхлипывал во сне. Кто-то бормотал. Кто-то искал рукой мать и находил чужое плечо.
И вдруг сквозь этот привычный стук прорезался другой звук. Далёкий. Растущий.
Кто-то в вагоне поднял голову.
— Что это?
Звук креп.
Становился шире, гуще, страшнее.
— Самолёты, — прошептал кто-то.
Одно слово — и вагон сразу проснулся.
Сначала не криком, а напряжением. Взрослые поднялись, кто мог. Дети зашевелились. Кто-то спросил:
— Наши?
Никто не ответил.
Потом где-то впереди ударило.
Не рядом ещё — но так, что вагон дёрнулся, окна звякнули, дети закричали.
— Ложись! — крикнул кто-то.
Поезд резко затормозил.
Люди попадали друг на друга. С верхней полки с криком скатилась девочка, её подхватили. Маруся зашлась плачем. Ваня вцепился в Ольгину юбку.
— Что? Что? — кричала Маша, проснувшись. — Петя!
— Я здесь!
Петя схватил её за руку.
— Не отпускай меня!
— Не отпущу!
Снова удар.
Теперь ближе.
Потом ещё.
Запахло гарью. Сначала слабо, потом резко, удушливо. По вагону прошёл страшный слух, который уже не был слухом, а криком:
— Горим!
— Двери! Открывайте двери!
Где-то впереди рвануло так, что вагон будто подпрыгнул. Дети завизжали. Потом удар пришёл сбоку — оглушительный, с деревянным треском, со звоном стекла, с коротким страшным криком людей.
Один снаряд попал в детский вагон. На миг всё исчезло в дыму, пыли, крике.
Ольга не поняла, что произошло. Только почувствовала: у неё на руках Маруся, другой рукой она держит Ваню, а вокруг все кричат. Доски трещат. Кто-то зовёт врача. Кто-то кричит, что дети ранены. В углу уже полыхало — сначала маленькое пламя, потом оно жадно пошло по сухому дереву, по обрывкам ткани.
— Из вагона! — кричала Ирина Павловна. — Детей из вагона!
— Не толкаться!
— Малышей вперёд!
— Здесь раненый!
— Помогите!
Зоя Семёновна схватила Петю за плечо.
— Петя! Держи Машу за руку! Не упускай её! Слышишь?
— Слышу!
— Не упускай!
— Не упущу!
Она сама бросилась к дверям, где уже вытаскивали детей. На ступеньках стоял железнодорожник с окровавленным лбом, подхватывал малышей и передавал вниз. Снаружи кто-то принимал, ставил на землю, кричал:
— Бегите в поле! В поле!
Ольга прижимала Марусю к груди, Ваню тащила за руку.
— Петя! Маша! За мной!
Но Петя с Машей оказались чуть дальше, возле Зои Семёновны. Между ними метались чужие дети. Кто-то падал. Кто-то искал сестру. Девочка с рассечённой щекой стояла посреди прохода и молча смотрела на кровь на своих руках.
— Дети ранены! — кричала воспитательница. — Господи, дети ранены!
Огонь пошёл быстрее. Дым бил в глаза. Дышать становилось трудно. Малыши кашляли, кричали, тянули руки к взрослым. Вагон, ещё недавно переполненный усталой детской жизнью, за несколько минут превратился в ад: огонь, гарь, кровь, визг, грохот, чьи-то оборванные имена.
Ольга не помнила, как оказалась на земле.
Кажется, её кто-то почти вытолкнул. Кажется, она сама спрыгнула, едва не упав, но удержала Марусю. Ваня стоял рядом, кричал без звука — рот открыт, глазёнки круглые, но голос пропал от ужаса.
— Петя! — закричала она. — Маша!
Из вагона выскочил Петя, за руку тянул Машу, а рядом с ними Зоя Семёновна держала за двух девчушек.
— Сюда! — кричала Ольга. — Сюда!
Они отбежали недалеко от состава, к низкой насыпи у поля. Вокруг уже лежали и сидели дети. Кто-то плакал, кто-то звал маму, кто-то кричал от боли. Дым стелился по земле. У локомотива чёрным столбом поднимался огонь. Люди бегали, падали, снова поднимались. Команды тонули в плаче.
И даже когда гул самолётов стал стихать, шум на земле не прекращался.
У Ольги звенело в ушах.
Она прижала Марусю, Ваня был рядом. Петя, Маша —тоже.
Зоя Семёновна по прежнему держала двоих девчушек.
Тут рокот снова вернулся.
Сначала дальний. Потом всё ближе. Кто-то закричал:
—Ложись! Всем ложиться!
Ольга накрыла собой Ваню и Марусю, прижимая их к земле.
— Лежать! Лежать, родные!
Петя вцепился в Машу и потянул её вниз.
— Машка, ложись!
— Я боюсь!
— Ложись!
Зоя Семёновна бросилась к ним. Увидела рядом двух девчушек, тех самых, которых вывела из вагона. Они стояли, окаменев, и смотрели в небо.
— Сюда! — крикнула она. — Ко мне!
Она схватила Машу,крикнула:
— Ложись, Петя! Ложись!
— Бабушка!
— Ложись!
И в этот миг бомбы начали падать снова.
Продолжение