Ключи лежат на ладони, холодные, тяжёлые, с жёсткими зубцами, которые впиваются в кожу. Я сжимаю их в кулаке, и металл отдаёт в костяшки пальцев тупой, реальной болью.
Господи, неужели у меня есть своё жильё?!
В груди щемит не радостно, а тревожно, будто я взяла в руки что-то хрупкое и безумно ценное, что вот-вот может разбиться.
– Ну что, хозяйка, заходим? – голос Руслана звучит бодро. Он стоит сзади, держит тяжёлый ящик с инструментами.
Рядом Миша. Высокий, чуть сутулящийся, в наушниках, что висят на шее. Смотрит на дверь с любопытством, смешанным с недоверием.
Конечно, дверь выглядит совсем не так презентабельно, как в доме отца или нашей старой квартире. Но мы же сможем её заменить. Со временем…
Поворачиваю ключ. Замок скрипит, с неохотой поддаётся, а потом – щёлк, и я толкаю дверь.
Первое, что бьёт в нос, – запах. Запах чужой жизни, законсервированной и оставленной здесь.
Пыль, затхлость, сладковатый аромат старого паркета и лекарств. Здесь жили пожилые люди, небогатые, но и не нищие. В квартире чисто, только они оставили много вещей и почти всё мебель. Дети им сами обставили новое жильё.
Мы стоим втроём в гостиной осматриваясь. Повсюду следы прежних хозяев: старый сервант с потёртым стеклом, массивный обеденный стол, покрытый клеёнкой, стопки газет в углу, ковёр с вытертым узором.
– Ну… есть над чем поработать, – деловито произносит Руслан и ставит ящик на пол.
Миша бродит по комнатам, заглядывая в шкафы, трогая батареи.
– Мам, а здесь хоть интернет есть? – его вопрос пробивает лёд неловкости.
– Будет. Найди хорошего провайдера и сразу подадим заявку, – обещаю я, и мы улыбаемся друг другу.
Руслан исследует ванную и туалет:
– Сантехника новая и плитка нормальная, трубу заменены. Похоже, жильцы в ванной и туалете сделали ремонт год или два назад, а здесь не успели.
Следующие несколько дней превращаются в странный, изматывающий, но сплачивающий марафон. Мы втроём становимся командой по расчистке территории.
Руслан наш бесспорный капитан. Он привозит пакеты для мусора, перчатки, раздаёт задания. Его военная выучка проявляется во всём: никакой суеты, максимум эффективности.
Миша, к моему удивлению, включается безропотно. Видимо, физический труд оказывается понятнее и честнее, чем взрослые игры в молчанку и предательство.
Он таскает на помойку старые вещи из кладовки, демонтирует шкафы. Вижу, как краснеет от усилий, мышцы напрягаются, и впервые за долгое время чувствую, что сын стал мне ближе. Он здесь, со мной. Не просто телом, а всеми своими мыслями.
Я же сортирую. Это психологически самая тяжёлая часть. Каждый предмет – кусок чужой памяти. Пожелтевшие фотографии в рамках, вышитые салфеточки, коллекция фарфоровых слоников. Куда это девать? Выбросить – кощунственно. Оставить – невозможно. Мы кладём фотографии в отдельную коробку, Руслан обещает отвезти их риелтору – пусть вернёт бывшим хозяевам.
Остальное… Часть относительно приличной мебели мы выставляем на сайт «Отдам даром». Удивительно, как быстро разлетаются вещи: уже через час у дверей стоит молодая пара, радостно загружая старый, но крепкий книжный шкаф, в газель. Видеть, как чужое прошлое уезжает к кому-то в новую жизнь, – странное, щемящее чувство.
– Ничего, Регин, – говорит Руслан, видя, как я задумчиво смотрю вслед уезжающей машине, – купишь своё.
«Своё». Это слово звучит как заклинание.
Часть мебели оставляем. Диван в гостиной хоть и уродливый, но мягкий. Кровать в спальне – массивная, деревянная, крепкая. На первое время сойдёт. Пока я не заработаю на новую.
«Пока», «временно», «на пару месяцев» – самые частые слова в моём новом лексиконе.
Руслан настаивает на косметическом ремонте хотя бы в двух комнатах: в спальне и на кухне.
Мы покупаем краску для потолка, обои, сдираем старые и клеим новые. Миша, ко всеобщему изумлению, оказывается аккуратным маляром. Он тщательно покрывает краской потолок. Снимает плинтуса, они с Русланом быстро меняют линолеум в кухне.
По вечерам, уставшие, покрытые брызгами краски, мы едим пиццу, сидя на полу, и смотрим на преображающиеся стены. В эти моменты между нами троими нет ни прошлых обид, ни неловкости. Есть только «здесь и сейчас»: общая цель, общая усталость, общее молчаливое понимание, что мы делаем это для меня. Для моей независимости.
Когда основные работы закончены, я решаю переехать сразу. Ждать, пока всё будет идеально, – значит, бесконечно откладывать начало своей новой жизни.
Привожу из квартиры Егорова два своих чемодана и несколько коробок с книгами.
Вечером в первую же ночь в своей спальне, пахнущей краской и чистотой, звоню Мише.
– Сынок, переезжай ко мне. Здесь уже можно жить. Тебе будет ближе и до школы, и на английский, и на твой факультатив по программированию.
Пауза. Длинная. Слышу его дыхание в трубке.
– Надо с папой поговорить, – говорит без энтузиазма, но и не отказывается. – Но… да, так удобнее. Можно на неделе у тебя, а на выходные к нему ездить. Ему ведь тяжело одному будет…
Чувствую, как сердце сжимается от этой оговорки: Миша всё ещё делит себя.
– Поговори с ним, – тихо прошу. – Комната для тебя почти готова. Обои выберем вместе в выходные.
– Ладно, мам. Поговорю...
И вот он наступает – тот самый момент, когда пыль оседает, краска высыхает, а я остаюсь одна в своих новых, чистых стенах. И понимаю: за суматохой расчистки и ремонта я не заметила, как между мной и Русланом выросла стена.
Не из гипсокартона, а из неловкости и невысказанного.
Он стал отдаляться.
Откликается на сообщения с задержкой, звонки стали короче, встречи – реже.
Чувствую его обиду кожей. Она висит в воздухе между нами каждый раз, когда он заезжает ко мне.
Мне кажется, Егоров думает, что я его использовала как временное пристанище. А как только появился свой угол – сбежала...
Но это не так. Совсем не так…
Так уж вышло, что моя жизнь сейчас – бесконечная гонка. Помимо основной работы в банке (где меня, слава богу, восстановили после ухода Приорова), я веду три терапевтические группы для женщин, выиграла небольшой грант на работу с трудными подростками в городском центре, и у меня снова частные консультации по вечерам.
Каждый рубль теперь на счету: ипотека, коммуналка, еда, нужно копить на новую мебель, на ремонт в остальных комнатах...
У меня нет ни сил, ни времени встречаться с Русланом просто так, без дела. Вечером, придя домой, одно желание: содрать с себя одежду, встать под душ, чтобы смыть с кожи весь этот вербальный и эмоциональный пот дня, что-то бросить в себя и рухнуть в постель. Даже мысль о романтическом ужине, о нежностях, о разговоре по душам вызывает не томление, а животную усталость.
Как по-другому? Не знаю.
Всё сложно.
Миша, который вот-вот должен переехать ко мне. Руслан, который ждёт чего-то, чего я не могу дать. Работа. Кредит. Постоянное чувство, что я бегу по краю пропасти, балансируя и боясь оступиться.
Егоров не хочет переезжать к нам. Говорит: «Я не буду третьим лишним между тобой и сыном. Да и тебе сейчас не до меня».
И он прав...
Но и я не могу бросить едва налаживающуюся жизнь с Мишей и вернуться к нему в квартиру.
Выходные? В субботу у меня группа для матерей-одиночек, в воскресенье – частные приёмы для тех, кто работает в будни.
Егоров приезжает ко мне на работу без предупреждения.
Я как раз закончила последнюю консультацию, собираю вещи, мечтая о тишине и диване. И вижу его в дверях кабинета. В тёмной куртке, с серьёзным, усталым лицом.
– Свободна? – спрашивает напряжённо и прячет глаза.
– Да, конечно, – отодвигаю стул для клиента. – Садись.
Он садится, кладёт руки на колени, смотрит на меня пристально. И мне так больно от этого взгляда…
Всё внутри переворачивается. Я чувствую, о чём он хочет поговорить…
– Мне тебя не хватает, Регина, – выдаёт прямо, без прелюдий. Его слова падают в тишину комнаты, как камни.
В горле пересыхает. Откидываюсь на спинку кресла, чувствую, как ноют плечи, как гудит голова.
– Руслан, ты же видишь, как я устаю, – начинаю оправдываться. – Поверь, вечером у меня одно желание: принять душ, поесть и лечь спать. Я еле ноги волочу.
– Но зачем себя так изматывать? – в голосе Егорова звучат жёсткие нотки. – Зачем ты купила эту квартиру? Разве тебе было плохо у меня?
– Нет, – соглашаюсь я искренне. – Не плохо. Ты был и есть моя опора. Но я хотела своё. Не арендованное. Не временное. Своё пространство, личное, принадлежащее только мне.
– Чтобы сбежать от меня? – в его вопросе звучит та самая, выстраданная обида.
– Чтобы иметь свой угол, Руслан! – голос мой повышается, срывается. – Чтобы никогда больше не оказаться на улице с чемоданом!
Он молчит, челюсть напряжена, кадык нервно дёргается. Потом качает головой:
– А теперь работаешь на износ, чтобы оплачивать эту… прихоть?
Слово «прихоть» режет, как нож. Я чувствую, как сжимается всё внутри.
– Это не прихоть! – раздражённо почти кричу вскакивая. – Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, что значит годами жить на птичьих правах, зная, что в любой момент всё могут отнять! Что твой дом – не твой! Что твоя безопасность зависит от настроения другого человека!
– Мне казалось, ты счастлива рядом со мной, – настаивает на своём, и в его глазах вдруг мелькает растерянность, боль. – Я делал всё, чтобы тебе было хорошо. Носил твои чемоданы, красил стены, чинил краны. А в итоге… в итоге ты ушла. Сбежала.
– Я не сбежала! – слёзы, горячие и горькие, подступают к глазам. Я даю им течь, не вытирая. – Мы вместе. Просто сейчас… сейчас у нас такой период. «Гостевой брак», если угодно.
– Извини, но я хотел нормальную семью, – разочарованно тянет. – Традиционный брак. Женщину, которая будет ждать меня дома, а не это вот всё… Беготню, вечную усталость, встречи по остаточному принципу.
– Разочаровал я тебя, значит? – горько ухмыляюсь и вытираю щёки тыльной стороной ладони. Хватит разводить сырость.
– Есть немного, – признаётся, не глядя на меня. – Если ты так же сутками работала, когда жила с Горяевым, то я начинаю понимать, почему он загулял.
Удар.
Точный, подлый, в самое незащищённое место.
Воздух застревает в горле. Я отступаю на шаг, будто он ударил меня физически.
Боль острая, жгучая, растекается по всему телу…
– А вот это жестоко, Руслан, – шепчу дрожащими губами. – Ты мне сейчас сделал больно. Очень. Но я… я тебе прощаю. Потому что понимаю: таким способом ты пытаешься заглушить свою душевную боль. Выпустить пар.
Делаю глубокий вдох, пытаясь собрать в кулак всю свою волю.
– Руслан, я больше не хочу ни под кого подстраиваться, угождать, соответствовать чужим ожиданиям. С Горяевым я этого нахлебалась по горло. Да, сейчас так сложилось, что мне приходится много работать. Хочешь быть рядом – будь. Когда-нибудь работы станет меньше.
Он поднимает на меня взгляд. В глазах усталость и обида.
– Нет, Регина, – ставит точку в нашем разговоре. – Я уже не мальчик. И не готов так долго ждать.
Он поворачивается и выходит из кабинета.
Не хлопает дверью. Закрывает её тихо, мягко, с какой-то обречённостью…
Я остаюсь одна в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов. Слёзы текут ручьями по лицу, падают на стол, оставляя тёмные пятна на дереве.
Я плачу не только о нём. Я плачу о себе. О той Регине, которая снова оказалась виноватой.
Которая снова недодала, не угодила, не вписалась в чужой сценарий.
Которая, отстаивая свою хрупкую свободу, потеряла, возможно, последнего в своей жизни по-настоящему хорошего человека.
Винить себя? Бесполезно. У меня нет другого выхода.
Но чувство вины – тяжёлое, липкое – всё равно обволакивает как смог.
Я сижу в темнеющем кабинете, прижимая ладони к влажному от слёз лицу, и слушаю, как в тишине рождается новый звук – звук одиночества.
Понимаю, что мой выбор, моя правда, моё желание быть независимой сделали меня одинокой в мире, где Руслан ждал от меня чего-то другого.
Тепла, которое у меня закончилось...
Времени, которого нет…
***
Вечером сижу на кухне, сжимая в руках кружку ромашкового чая. Слушаю, как шумит лифт.
И что теперь?
Работа, ипотека, Миша.
Руслан ушёл. Появится ли в моей жизни ещё мужчина?
Очень сомневаюсь…
Жизнь, которую я так яростно отвоёвывала, вдруг кажется не свободой, а клеткой из бетона и долгов.
Тупо уставившись в темноту за окном, я машинально беру со стола телефон, чтобы проверить время. И застываю.
На экране уведомление от банка: «Зачисление».
Тыкаю в него пальцем, который почему-то дрожит.
И я просто перестаю дышать.
Цифры. Длинный, невозможный ряд цифр.
Моргаю, протираю глаза, будто они меня обманывают, снова смотрю.
Нет. Ошибки быть не может. Сумма на моей карте увеличилась на… на сумму, которой хватило бы не только чтобы погасить мою ипотеку целиком, но и купить ту самую новую мебель, и сделать ремонт в остальных комнатах, и даже отложить на учёбу Мише.
Это какая-то ошибка…
Сбой в системе…
Завтра банк обнаружит ошибку и перевод отзовут.
Сердце колотится где-то в горле, громко, неровно. От неожиданности даже голова кружится.
И в этот момент телефон звонит. Вибрация отдаётся в онемевших пальцах. Номер Горяева.
Подношу трубку к уху, не в силах вымолвить даже «алло».
– Привет! – слышу знакомый голос бывшего мужа. Низкий, немного сиплый, без тени былой ледяной насмешки. Просто… обычный человеческий.
– Здравствуй!
– Я выполнил то, что обещал.
Молчу. Язык будто прилип к нёбу. В голове пустота, в которую эти слова падают, но не находят отклика.
– Надеюсь, денег хватит, чтобы закрыть ипотеку, – продолжает бывший муж, и в его тоне слышится что-то непривычное – не торжество, не пренебрежение, не раздражение, а спокойная констатация факта.
– Гордей… – наконец отмираю и начинаю связно мыслить. – Спасибо. Не буду спрашивать, что сподвигло тебя на столь… благородный шаг.
Последние слова вылетают сами собой, с привычной, едкой иронией.
Защита срабатывает на автомате.
– Не ёрничай, – слышу в ответ, но без злобы. Словно он махнул на это рукой. – Миша сказал, что будет на неделе жить у тебя. Чтобы парень нормально питался и не ходил в рваных носках, буду теперь переводить деньги тебе на карту. Покупай там нормальную еду, фрукты, мясо. Не экономь.
Его забота выбивает меня из колеи сильнее, чем сами деньги.
– Гордей, – спрашиваю тихо, и в голосе пробивается тревога, которую не могу скрыть. – У тебя что-то случилось? Ты… ты болен?
Пауза. Длинная. Слышу его ровное дыхание в трубке.
– Регина, успокойся, – вот оно – привычное раздражение. – У меня всё нормально. Просто решил, что ни к чему нам дальше собачиться. Куда мне столько денег? На тот свет с собой ничего не заберёшь.
Его слова, такие простые и такие невозможные, повисают в воздухе. В них слышится не покаяние, а какое-то странное, отрешённое понимание.
Философия человека, который увидел край…
Заглянул в вечность…
– Умирать собрался, что ли? – вопрос вырывается сам, грубый, резкий, от испуга.
Он фыркает в трубку коротко и беззлобно.
– Не дождётесь… Ладно, мне пора. Не забудь про Мишу.
Горяев кладёт трубку. Я медленно опускаю телефон, всё ещё сжимая его в потной ладони. Снова открываю банковское приложение. Цифры всё ещё там. Реальные. Осязаемые.
И странное чувство медленно поднимается в груди, вытесняя шок и неловкость. Не благодарность даже. Скорее… холодная, трезвая ясность.
Ну уж нет. Больше я отказываться от денег не буду. Если он сделал это ради Миши, что ж, так тому и быть. Или для себя. Чтобы сказать сыну, что это ОН купил квартиру для нас.
Закрываю приложение, кладу телефон на стол. Встаю и подхожу к окну. За стеклом ночной город, горящие фары проезжающих мимо машин. Будем считать, что Горяев заплатил мне компенсацию. За моральный ущерб. За ту ночь, когда я сидела на чемодане в чужом подъезде…
Завтра я поеду в банк, уточню сумму досрочного погашения и закрою ипотеку.
Два года спустя
Два года. Два полных оборота Земли вокруг солнца. Два цикла смены сезонов за окном моей, теперь уже окончательно и бесповоротно, квартиры.
Просыпаюсь не от будильника, а от полосы тёплого июльского солнца, которая ложится прямо на лицо.
Лежу, не открывая глаз, слушаю шум города за окном. Восемь утра. Я могу встать. А могу полежать ещё полчаса, вспоминая странный, яркий сон про парусник.
Сегодня суббота. График, который я выстроила сама, как инженер-проектировщик своей жизни: утренняя йога на балконе, завтрак с настоящим зерновым кофе из новой турки (купила, научилась варить), потом – несколько часов у мольберта.
Работа в банке осталась – это стабильный фундамент, островок предсказуемости. Но частную практику я свернула до нескольких избранных, давних клиентов.
Не потому, что не могу, а потому что больше не хочу выжимать себя до последней капли.
Теперь есть время на другое…
На картины. Масло пахнет скипидаром и возможностями. Запах детства, которое я почти забыла.
На вечерние курсы в «художке» хожу как на праздник. В группе люди разного возраста от шестнадцати до пятидесяти пяти. Мы смеёмся над своими каракулями, пачкаем краской руки, и в этих красках – свобода, которая слаще любой похвалы.
В спальне тихо звонит телефон. Видеовызов. На экране – улыбающееся лицо Миши. За его спиной – зелень кампуса, чужое, но уже своё для него небо Ванкувера.
– Мам, привет! Ты как? Что рисовала? – голос сына стал грубее, увереннее. В нём больше нет той подростковой угловатости, парень как-то быстро повзрослел, раздался в плечах.
– Привет, сынок. Пробовала писать море по памяти. Получилось сине-зелёное месиво, но преподаватель сказал, что в этом есть экспрессия, – смеюсь я.
И мы говорим. Про его учёбу, про мои планы на выходные, про смешной случай, когда в лифте меня обслюнявила огромная собака соседа.
Разговор лёгкий, тёплый, как это солнце за окном.
Он далеко. Но мы близки. И это самый ценный результат. Мы нашли друг друга заново, не как мать и сын в осаждённой крепости, а как два взрослых человека, которые любят и уважают выбор друг друга.
Мужчины…
Нет того, кто был бы рядом постоянно.
Руслан звонил пару раз. Говорил, что скучает. Понял, что мог бы дать мне больше пространства.
Голос был тёплым, виноватым. Стало его искренне жаль, но я сказала «нет».
Он хороший, надёжный, сильный. Но он хотел картину целиком: женщину, которая ждёт дома с ужином, чей мир вращается вокруг общего очага.
А мой мир теперь – это галактика со многими центрами: работа, живопись, сын, я сама.
Научилась ценить тишину собственной компании.
Научилась говорить «нет» не из обиды, а из любви к себе…
Я открыта новым отношениям. Есть один клиент, Александр. Он приходит на сессии уже не столько за помощью, сколько… за разговором. Приносит не броские розы, а веточку сирени или странный чай из бузины.
После последней консультации в пятницу мы сидели в маленьком кафе, пили кофе и два часа говорили о путешествиях. Он не пытался меня спасти или завоевать. Он смотрел в глаза и слушал. Возможно…
Возможно, стоит дать этому шанс. Но без спешки, без потери себя…
Неприятным сюрпризом стал для меня звонок Яны Лисковой, бывшей любовницы мужа. Не знаю, где она взяла номер моего телефона. Неважно…
Разговор был полон неловкости:
– Регина Львовна, добрый вечер! Это Яна Лискова, помощница Гордея Ярославовича. Бывшая…
Мои брови резко взметнулись вверх. Вот уж кого не ожидала услышать.
– Что вам нужно, Яна? – спросила почти спокойно, хотя в груди сердце лихорадочно отбивало чечётку.
– Я… Мне скоро рожать… Вы не подумайте, ребёнок не от вашего мужа. Просто… Беременность была сложная. Я не уверена, что останусь жива. Знаете, такие сны снятся, будто я умираю. В общем, мне очень страшно…
Знаю, что причинила вам боль. Я… Я была глупая. Самоуверенная. Но жизнь, она мне за всё отомстила. Поэтому прошу, простите, если можете.
Мы помолчали какое-то время, затем я решила поставить точку в этой истории:
– Хорошо, Яна, я вас прощаю. Пусть всё сложится наилучшим образом для вас и малыша.
– Спасибо, Регина Львовна, – с облегчением выдохнула Лискова.
А я сбросила звонок, будто боялась, что она ещё что-то скажет. Разбередит мою рану. Напомнит о том времени, когда я умирала от обиды и страха каждый день…
И вот в такую тихую субботу звонит бывший муж Гордей.
Номер всё тот же, голос – почти тот же, но в нём появилась новая нота. Не властность, не холод, а какая-то странная, непривычная растерянность.
– Привет!
– Здравствуй, Гордей. У тебя что-то случилось? – спрашиваю автоматически, по старой памяти, когда его звонок означал только проблемы.
– Нет, Регина. У меня всё хорошо. Так хорошо, что даже противно. «Уралдобыча» в этом году стала лидером отрасли. Сын учится за границей, как я и мечтал. Живу в огромном доме за городом, дышу чистым воздухом, по воскресеньям играю в гольф.
– Чего же тебе не хватает?
– Да пусто тут, как в склепе. Вот собаку завёл, дурак. Думал, будет веселее. А этот кобель только мебель сгрыз и мои ботинки. А ещё воет, когда остаётся один.
Я почти смеюсь. Представляю, как могущественный Гордей Ярославович воспитывает щенка.
– Ну, он, наверное, ещё маленький. Это пройдёт.
– У него, может, и пройдёт, – делает паузу Горяев. – А я большой. Но мне тоже порой выть хочется.
Его признание повисает в тишине. Оно настолько не вяжется с привычным для меня образом уверенного в себе, сильного, властного мужчины…
И впервые за все годы я не чувствую ни злорадства, ни триумфа. Только лёгкую, печальную жалость.
– Женись, – предлагаю беззлобно, почти по-дружески.
– Нет. Спасибо. Может, ты в гости приедешь?
И вот он, главный вопрос.
Почти просьба.
Но в ней – всё то же старое понимание мира: женщина одна – значит, несчастна, значит, её можно вернуть.
– Нет, Гордей. Извини, – быстро отказываюсь.
– Но ты же одна, насколько я знаю.
– Одна, – подтверждаю спокойно. – Но одиночество меня не тяготит. Наоборот, только сейчас я себя почувствовала по-настоящему счастливой. Живу не из «надо», а из «хочу». Слушаю свои желания. Делаю то, что мне нравится. Не оглядываюсь ни на кого.
– Это неправильно, – слышу твёрдый ответ. – Женщина не должна жить одна.
И тут во мне что-то окончательно и тихо щёлкает.
Никакой злости. Только абсолютная, кристальная ясность.
– Гордей, женщина В ПРИНЦИПЕ никому ничего не должна, – говорю спокойно, без вызова. – У меня есть прекрасный сын, интересная работа, клиенты, которым я помогаю. У меня есть целый мир, который я вижу теперь по-другому. Мне больше ничего не нужно для счастья.
– Значит, не вернёшься… – горечь в голосе показывает, что бывший муж лишился последней надежды.
– Нет. Не вернусь.
И снова длинная, неловкая пауза.
– Ну, прощай тогда, Регина.
– До свидания, Гордей. Надеюсь, ты тоже когда-нибудь станешь счастливым.
Вешаю трубку. Рука не дрожит. В груди – не боль, не триумф. Спокойствие.
Окончательное прощание не с человеком, а с той реальностью, в которой я когда-то жила.
Выхожу на балкон. Июльское небо – ясное, бездонное, пронзительно синее. По нему медленно плывут редкие перьевые облака, как мазки на ещё не написанной картине.
Стою, опираюсь о перила, тёплые от солнца. И понимаю.
Беру с маленького столика чашку. Делаю глоток кофе. Он уже не обжигающий, а тёплый, ароматный, с лёгкой горчинкой. Настоящий. Как эта жизнь.
Упавшие небеса – это не конец света.
Это всего лишь смена декораций.
Шторм, который вымыл воздух до прозрачности.
Обвал старой, ветхой крыши, которая заслоняла вид на настоящее, бесконечное небо.
И за ним – только тишина, солнце и бесконечный, твой собственный, полёт…
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре: "Развод. Упавшие небеса", Ольга Гольдфайн ❤️