Посёлок Зареченское, двадцать два километра от города, частный сектор. Вызов: «Ребёнок, 1 месяц. Температура, плач».
Двадцать два километра — это по прямой. По факту — около тридцати, потому что дорога после поворота с трассы превращается в то, что дорогой можно назвать лишь из вежливости. А так — разбитый асфальт, переходящий в грунтовку. После ночного дождя ещё хуже — сплошные лужи, под которыми не видно, насколько глубокие ямы. Наша «Газель» такую дорогу не любит, впрочем, как и мы.
Время 4 утра. Водитель Сергей за рулём. Рядом с ним моя напарница Света, дремлет. Далее я, у окна с телефоном, поглядываю в карту навигатора — дорога не очень привычная. В салоне подпрыгивает чемодан. За окном — рассвет, туман, стелющийся над полями.
— Один месяц ребёнку, — пробормотала Света негромко, не открывая глаз, — она, оказывается, не спала, — в такой тряске особо не поспишь. — Кроха ведь совсем. Не дай бог там что-то серьёзное. Попробуй в вену попади ему ещё...
— Вряд ли что-то серьёзное, — ответил я, пытаясь успокоить не то её, не то себя, а может, и нас всех. — Когда ребёнок в таком возрасте, родители по любому поводу готовы паниковать. По себе знаю.
— Эт точно, — усмехнулся Сергей, сам отец маленькой дочери. — И у нас с женой та же ерунда была. Чуть что с ребёнком случись — и не знаем, за что хвататься.
Забегая вперёд, скажу, что я ошибся в своих выводах. Дело оказалось совсем не простым.
Посёлок Зареченское встретил нас редким собачьим лаем из окрестных дворов и запахом дыма печных труб. Дом нашли по номеру — на окраине, за покосившимся забором, одноэтажный, деревянный, с пристройкой, крытой профнастилом. Зашли. Двор чистый, у крыльца — аккуратно составленные резиновые сапоги, детская коляска под навесом, прикрытая плёнкой от дождя. На верёвке — постельное бельё, забытое с вечера, промокшее насквозь. Всё небогато, но опрятно — видно, что люди стараются, и не какие-то алкаши с маргиналами тут проживают.
Встретил нас мужчина — высокий, крупный, лет тридцати пяти, коротко стриженный, в рабочей куртке поверх домашней футболки. Лицо — из тех мужских лиц, которые созданы для спокойствия и уверенности, но сейчас на нём было написано совсем другое — растерянность.
— Проходите, — сказал он тихо.
Мы вошли в дом — тёплый, натопленный, пахнущий деревом и чем-то детским, сложным запахом, который есть в каждом доме, где живёт младенец. На стене — фотография в рамке: он и она, молодые, счастливые, обнимаются на фоне какой-то набережной. Она держит в руках букет, а он смотрит на неё, и в его глазах выражение, которое бывает у мужчин, которые не верят своему счастью.
Из другой комнаты доносился крик, который резко контрастировал со всей этой идиллией. Не просто плач. Детский плач — при коликах, при голоде, при мокром подгузнике — всегда имеет ритм: нарастание, пик, затихание, пауза, снова нарастание. В нём есть диалог, обращение, требование — ребёнок плачет, потому что ему нужно что-то конкретное, и когда он это получает, он замолкает. Этот крик был другим. Монотонный, высокий, пронзительный, без пауз и без модуляций — как сирена, которую включили и забыли выключить. В нём не было обращения, не было просьбы. Он шёл откуда-то изнутри, из глубины, из того места, куда не добираются ни руки матери, ни укачивание, ни грудь.
Мы вошли в комнату. Ночник — тёплый, оранжевый — освещал детскую кроватку с каруселью, комод с пелёнками, кресло-качалку. На стене — наклейки: облака, звёзды, спящий мишка. В углу — рыжий кот сидел на подоконнике, прижав уши, и смотрел на кроватку с тем выражением, которое у кошек бывает, когда им тревожно, но они не понимают почему.
В кресле-качалке сидела мама, Ольга. Тридцать пять лет — но сейчас, при свете ночника, с тёмными кругами под глазами, с волосами, собранными в неряшливый узел, в старой растянутой футболке с пятном от молока на плече, она выглядела и на свой возраст, и на пятьдесят лет одновременно. На руках — свёрток, из которого торчала маленькая красная голова, и этот свёрток кричал, а Ольга безуспешно старалась его укачать.
— Здравствуйте, — поздоровался я. — Рассказывайте.
Она подняла глаза, полные отчаяния.
— Он вот так кричит, — сказала она. — Неделю уже. Не перестаёт. Мы не спим. Я кормлю — он сосёт минуту и бросает, и снова кричит. Я ношу его на руках — кричит. Кладу — кричит. Купаю — кричит. Ничего не помогает. А ночью стал горячий весь.
— Температура появилась?
— Тридцать семь и восемь. Я думала — может, зубы? — она произнесла это с робкой надеждой, цеплялась за эту версию, как за спасательный круг, потому что зубы — это понятно, это нормально, и оно проходит.
— В месяц зубки ещё рано, — мягко сказал я. — А к врачу обращались?
Максим ответил из-за моей спины — он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку.
— Мы хотели. Но до города — тридцать километров, а у нас… — он запнулся, — мы боялись его везти. Боялись инфекцию подхватить в поликлинике, он же маленький совсем. Думали — колики, пройдёт. У всех же бывают колики.
— Мы укропную воду давали, — добавила Ольга. — И грелку на живот. И столбиком носила после кормления. Ничего не помогает.
— Ребёнок вообще доношен? Как протекала беременность? — уточнил я.
Ольга рассказала.
Они с мужем Максимом пытались завести ребёнка семь лет. Семь лет обследований, анализов, процедур, надежд и разочарований. Два протокола ЭКО — первый неудачный, второй — наконец, сын, Данила. Она произнесла это имя так, как произносят имена святых — с благоговением, с трепетом, как будто само слово обладало силой.
— Мы столько лет ждали, — сказала она, и голос её дрогнул, и она прижала свёрток к себе крепче, как будто боялась, что кто-то отнимет. — Столько всего прошли. Всё было хорошо. Но я не понимаю, почему он сейчас так кричит. Что я делаю не так?
— Вы ничего не делаете не так, — сказал я. — Давайте я его осмотрю.
Она передала мне Данилу. Маленький, тёплый свёрток — и в ту секунду, когда он оказался у меня на руках, крик усилился, как будто ребёнок протестовал против чужих рук, против самого факта, что его куда-то перемещают.
Я положил его на пеленальный столик, Света включила верхний свет, и мы начали осмотр.
Температура — 37,8, подтвердилась. Для месячного ребёнка — значимо, но не критично. Пульс — 162, тахикардия, хотя для кричащего младенца учащённый пульс — вариант нормы, но в сочетании с остальным — я отметил. Сатурация — 96%, приемлемо. Дыхание — 48 в минуту, учащённое, но ровное, без втяжений, без хрипов. Лёгкие — чистые. Живот — безболезненный, печень и селезёнка не увеличены. Перистальтика — нормальная. Стул — со слов мамы — обычный, жёлтый, кашицей. Подгузник — мокрый, моча светлая. Симптомов менингита нет. Последствий травм — синяков, ушибов — не выявлено. Мама не роняла его и не ударяла головой.
Не колики точно, ножки к животу не поджимает. Мамины подозрения были напрасны.
Кожа — бледная, с мраморным рисунком, но не цианотичная. Тургор (степень упругости и эластичности кожных покровов) нормальный, не обезвожен. Слизистые влажные, розовые. На первый взгляд — ребёнок, который кричит и у которого невысокая температура. Можно было бы списать на начинающуюся ОРВИ. Но списать было нельзя, потому что многое тут не сходилось.
Я посмотрел Даниле в глаза — и увидел наконец то, от чего внутри похолодело, тихо и отчётливо, как бывает, когда понимаешь: вот оно. Не колики, не зубы, не ОРВИ. И даже не какое-либо микробное или вирусное заболевание.
Но вдруг Данила, прервав мои мысли,… замолчал. Он до этого всё время истошно кричал, и вдруг резко перестал, как будто кто-то выключил звук. Головка его запрокинулась назад — слишком сильно, неестественно, как у тряпичной куклы.
Ольга охнула, подалась вперёд, но я уже сам схватил ребёнка за плечики. Я не знал, что случилось. Внутри всё оборвалось...
КОНЕЦ 1 ЧАСТИ.
---------------
ЧАСТЬ 2👈 (также там вы найдете большой архив других эксклюзивных медицинских историй-детективов из моей 20-летней работы на скорой помощи. Эти рассказы нигде не публиковались ранее и никогда не выйдут в открытый доступ. Присоединяйтесь!🔥🚑)