Петр быстро шагал в направлении «чертовой» усадьбы помещика Ерошкина. К его большому неудовлетворению вместе с ним увязался и самопровозглашенный «оруженосец» ― пастушонок Степан, трещавший всю дорогу без умолку, словно развязный кузнечик. Старательно игнорируя болтовню мальчишки, Петр задумчиво прокручивал между пальцев найденную им возле дома Мальвины монету.
― Какая у вас денежка-то интересная, ― донеслось до выключенного сознания Петра.
― Одиннадцатый век, эпоха первого Крестового похода, ― машинально отозвался Петр, ― такие чеканили крестоносцы под Константинополем, когда собственное государство там организовали.
― Ого, как вы это узнали! ― обалдело отозвался пастушонок, глядя на Петра с нескрываемым восхищением.
— Вот, смотри сюда, ― со вздохом принялся объяснять Петр мальчишке, ― тут по ободку надпись, видишь? Она на латинском языке. Это такой древний язык, на нем говорили когда-то давным-давно. Но написано здесь с ошибками, ― Петр хмыкнул. — Это всестороннее заблуждение, что рыцари, учинявшие променады за Гробом Господнем, были все как один грамотные. Э, нет, друг мой ситный, некоторые собственные имена с трудом начертать-то и могли. А еще, ― тут Петр легко согнул монетку и выпрямил ее обратно, ― качество золотишка ни к черту… ― добавил он. Такие монетки разве что в коллекциях чокнутых нумизматов и встречаются, а вот в русской глубинке ей делать совершенно нечего. Значит обнаружение Петром этого дензнака никак не может быть случайностью. По крайней мере, Петр в эдакие вот «случайности» отродясь не верил. Без всяких сомнений, монетку оставили под окном похищенной девушки специально. И сделал это, безусловно сам злоумышленник, бросив деньгу в приметном месте, чтобы ее непременно отыскали... чтобы Петр ее отыскал, отыскал и угадал, с кем ему тут дело иметь придется. Монета — это подпись, по которой преступника можно опознать. Петр лихорадочно соображал, перебирая в памяти все что ему известно о символах на монете, пока…
Когда-то, давным-давно, будто бы совершенно в другой жизни слыхал он одну историю...
Игриво перескакивает отблеск живого огонька толстой, важно потрескивавшей свечи. Огонек этот задорно скачет по блестящим темным волосам очень красивой женщины. Строгое платье из темной английской шерсти, тугие косы прически, аккуратный пробор и бриллиантовая камея на блестяще-белоснежном кружеве до скрежета накрахмаленного воротничка. Ярко-синие глаза смотрят с такой нежностью и теплотой, что, наверное, смогли бы и льды Антарктики растопить. Женщина ласково гладит курчавого мальчонку лет семи и тихонечко напевает ему:
― Баю-баю-баю-бай, спи, сынок мой, засыпай, дремушки к тебе придут, в край далекий заберут, ― женщина улыбается ребенку, так искренне и так нежно.
― Ма-а-а, ― тянет взволнованным шепотком мальчик, ― а расскажи мне историю, ну пожалуйста, ну ма-а-а, ― складывая капризной трубочкой пухлые, совсем как у матери, губы, хнычет он.
― Ох, Петрушка, ― качает головой женщина, ― ну слушай, да только лежи смирно и не вертись, не то не буду говорить, ― наигранно сурово женщина наказывает мальчику.
― Некогда встарь на белом свете жила-поживала да добра наживала одна девица-красавица. Красоты она была редкостной. Вся такая ладная да статная, что раз на нее кто взглянет, так разум и теряет и глаз своих вовек оторвать от нее уже может. Была девица та знатных кровей княжеских, рода древнего, рода древнего и могучего, колдовского рода. Многие сватались к ней, да только всем отказ давала неприступная чаровница. Так бы она одна-одинешенька и осталась, пока однажды не пожаловал к ее порогу рыцарь в сияющих серебряных доспехах, на славном белом коне с золотыми копытцами. Приглянулся бравый юноша нашей недотроге, да вот только гордость ее да нрав строптивый не позволяли сразу под венец бежать. Придумала наша краса испытание для своего суженого, а именно ― чтоб достал он ей изумруд, да не все равно какой, а из казны самого падишаха арабского. Сокровищница его охраняется чудищем клыкатым, что кровью живых людей кормится. И чтоб сам рыцарь не сгинул в дальних краях, наложила она на него заклятие охранительное, что от смерти его сбережет и ей обратно любимого вернет. Долго ли коротко, да времечко пробежало-пролетело, и вот явился на порог к княжне рыцарь. Добыл-таки он ей изумруд арабский, победил чудище. Тут же и свадьбу сыграли. Да вот только воротился рыцарь совсем другим. Стал жестоким и беспощадным, а силы в нем без счету прибавилось, никто в целом мире одолеть его в равном бою не мог, ни одно оружие его не брало, и сколько бы супротив него бравых витязей не вышло на бой ― никто в живых не остался… ― тут женщина умолкает, прямо как есть, на полуслове, обрывает повествование.
— Вот такая, Петрушка мой, история, ― внезапно заканчивает свой рассказ она, ― а теперь засыпай, родной мой, ― нежно целуя Петра в макушку, женщина гасит лампадку.
― Матушка, ― шепчет Петр уже в темноту, ― а они с рыцарем жили долго и счастливо?
― Ох, Петрушка, если бы, ― отвечает ему мать, и в ее голосе явственно слышится грузная тоска. ― В жизни, увы, не бывает, чтоб все жили долго и счастливо, ― мать снова целует его и на сей раз уходит, тихо притворяя за собою дверь.
Петр снова задумчиво покрутил монету между пальцев. Образ давно покинувшей этот свет матери понемногу рассеивался, словно утренняя дымка с восходом солнца. Однако рассказ ее все еще звучал мелодичным колокольчиком в его ушах. История-то ведь являлась подлинной, с одним лишь отличием от оригинала ― за непутевым крестоносцем кинулась сама княжна и домой привезла его уже упырем, и монеты эти Константинопольские при нем были, Петр такие в кабинете дяди видал, собственно, и оригинал истории тоже от него знал. Девица-то та, сама собственного женишка прокляла, сама же его потом и порешила, когда он бесконтрольно душегубничать-то начал. А могло ли, к примеру, оказаться так, что не поднялась рука у ведьмы на свое творение? Или сердечко дрогнуло, не устояло перед любимым, пусть и упырем, и местный душегуб ― как есть восьмисотлетняя реликвия? Или же Ерошкины являются прямыми потомками того самого упыря, и воскрешать умерших женихов ― переходящая по наследству забава, так сказать, увлечение в свободное от работы время.
― Господь Всемогущий, пресвятая Дева Мария, святая Богородица, ― вырвал Петра из раздумий испуганный вскрик пастушонка, ― гляньте-ка, это ж ведь никак Иван-кузнец! ― прикладывая ко лбу ладонь козырьком, ошарашенно заявил он. ― Чегой-то он не пойму, ползет, как змеюка? ― бледнея, зашептал мальчуган. ― Батюшки святы, ― совершенно поник пастушонок, ― он же…того… ― мальчишка умолк, испуганно взглянув на Петра. А Петр, учуяв запах свежей крови, на всех парах уже спешил к кузнецу.
Тот еле дышал, испуская последний дух. Рубаха на нем была изорвана в клочья, а из большой рваной раны на шее пульсирующим фонтанчиком била вязкая, теплая кровь.
― Я… ― задыхаясь, сипел Иван, ― я… видал… ее, ― едва ворочая белесыми губами, шептал он, судорожно ухватившись за Петра и пачкая его своей кровью. Петр огляделся в поисках хоть чего-нибудь мало-мальски подходящего для остановки хлыставшего из ран кузнеца кровавого гейзера, уносящего из несчастного бедолаги жизнь. ― Дочку… свою, ― сквозь хрипы все бормотал кузнец, слабея на глазах, ― она… она... ― едва дыша, шептал кузнец, ― на дальнем броду… она… сама… глаза… ейные… помоги… помог-и… ― кузнец все еще пытался что-то говорить, но уже не мог выжать из себя и звука. Он схватил Петра за руку, оставляя скользкий теплый след, и что было в нем сил, сжал ее, просительно заглядывая Петру в лицо, а потом обмяк. Взгляд кузнеца остановился, глаза опустели, рука бессильно упала на землю, хрипеть он перестал, а в углу его рта больше не пузырилась кровавая пена.
Петр перевел взгляд с мертвого кузнеца на пастушонка. Мальчишка сидел неподвижно, весь застывший, и даже моргать перестал, выпучив глаза на покойника так, что они у него аж из орбит повылезли. Петр медленно поднял перепачканную кровью кузнеца руку и провел ею перед лицом у своего «оруженосца». Тот, наконец, сморгнул, и его немедленно вырвало. Прямехонько на труп кузнеца. Петр слегка прикрыл глаза и глубоко вздохнул ― возиться с очумелым пастушонком ему сейчас было не с руки.
― Тут тело… то есть… умершего оставлять нельзя, ― скупо заявил Петр, закрыв глаза покойнику и выпрямляясь. ― Давай, ― скомандовал он, ― шуруй в деревню. Сообщи о происшедшем, и пусть кто-нибудь снарядит подводу за тру… за умершим. Ты все понял? ― уточнил Петр у мальчишки, не различая в лице того особого рвения к выполнению задания.
Мальчишка начал быстро-быстро креститься, круглыми, как у совы, глазами таращась на труп, и скороговоркой причитая:
― Божечки Святы Христи, спаси и сохрани душу грешную, Божечки Христи, Пресвятая Богородица Заступница, спаси и сохрани, спаси и сохрани, ― тараторил пастушонок, как заведенный конек.
― Степан, ― рыкнул Петр сквозь стиснутые зубы. Пастушонок немедленно застыл, обалдело косясь на него. Рука его замерла в незаконченном крестном знамении, а сам он выглядел оглушенным, будто не окрикнули его по имени, а огрели жаровней по макушке. ― Степан, ― чуть тише, но очень четко, выделяя каждую букву, повторил Петр, ― немедленно. Марш. В деревню, ― мальчишка, будто впервые услыхав приказ, аж подпрыгнул и тут же, сорвавшись с места, припустил во всю прыть, поднимая вокруг себя стену дорожной пыли.
Проводив пастушонка взглядом, Петр снова склонился над злополучным трупом кузнеца. Пальцы запорхали над ранами покойника, как пчелы над цветами. Он совершенно спокойно засунул палец сперва в одну прореху на теле, затем в другую. Исследовав все повреждения на предмет глубины и толщины, Петр обнюхал тот палец, что только что вытащил из последнего укуса, а затем облизал его.
― Эх, жаль, конечно, этого здоровяка, ― поджимая губы, заметил Петр. Безвременно почивший кузнец силы был невероятной. Петр насчитал семь глубоких следов от длинных тонких клыков и рваную рану от когтей возле яремной вены. Пожалуй, если бы ее не задели, то кузнец до конца своих дней рассказывал бы всем подряд о встрече с настоящим упырем, точнее, упырихой, его же собственной дочуркой.
С осмотром тела Петр закончил. Вынув из пиджака шелковый платочек и обтерев им руки, он двинулся по кровавому следу, ведущему вглубь зарослей возле дороги. Легко скользя между колючих кустов жгучей крапивы и чертополоха, Петр даже не утруждал себя поисками темного следа в листве. Ароматная метка вела его в нужном направлении, в сторону барского кладбища. Кладбище еще не показалось из-за листвяной ограды, как в нос Петру ударил удушающая вонь, очень хорошо ему знакомая. Так пахло разложение человеческой плоти, но не погребенной в земле и гниющей в гробах, а останки совершенно свежие, совсем недавно еще бывшие в строю живых.
Петр остановился на краю кладбища, размышляя, по какому из двух следов все же отправиться ― свежему кровавому или же несвежему гниющему. Покачав головою, Петр двинулся в сторону зловония, просто для подтверждения собственных догадок. Вонь исходила, конечно же, от палаточного лагеря «археологов», и грустная апокалипсическая картина, открывшаяся Петру при приближении к лагерю, нисколько не удивляла. Лагерь будто пережил бомбежку ― палатки изорваны на мелкие клочки, предметы посуды и личные вещи «археологов» расшвыряны, да с такой силой, что некоторые обнаружились на деревьях, причем, на приличном расстоянии. Особенно грустно выглядел погнутый котелок, по-сиротски болтавшийся на макушке елки.
Первый труп обнаружился быстро. Он был усажен под ту же елку, на которой раскачивался котелок, и словно ожидал, пока в нем закипит вода. Вздувшийся и распухший труп принадлежал товарищу Крепышу. О причине смерти гадать не пришлось. На нее отлично намекало глубоко разорванное горло с видневшейся беловатой трахеей, а из живота Крепыша свисали наружу почерневшие кишки. Других трупов в своем поле зрения Петр не обнаружил, однако широкий кровавый след и изрядно умятая трава, ведшие к склепу, наводили на мысль, что «коллег» Крепыша постигла участь куда более невеселая.
Петр аккуратно направился к склепу. Навострив слух, он напряженно ловил кладбищенскую тишину. Но кроме скрипа покачивающихся елей и болтающегося котла ничего не услыхал. Дверь в склеп, как и ожидалось, стояла нараспашку. Кровавый след терялся в темноте могильника. Очевидно, в его недрах и завершили свой земной путь остальные «археологи».
Петр огляделся по сторонам, старательно прислушиваясь и принюхиваясь, и убедившись, что поблизости отсутствуют посторонние живые люди, расправил свои крылья. Черные, лоснящиеся, с небольшими аккуратненькими коготками на изгибах и нежным сероватым пушком на суставах. Крыльями Петр очень гордился ― единственное, чем вообще возможно было гордиться в его-то безрадостном статусе. Петр слегка повел плечами, разминая затекшие мышцы, и пригнувшись, уверенно шагнул в склеп.
Вся лестница, словно диким ковром, была усыпана останками крыс и мелких птичек, и уходила она круто вниз. Петр старался двигаться бесшумно, практически паря над ступенями, однако у самого подножия спуска понял, что осторожничать нужды не было. Его давно заметили, более того, его давно дожидались.