В 1944 году в семью Сталина вошёл тихий и обходительный молодой человек: студент, начитанный, с хорошими манерами, из приличной московской семьи. Светлана была от него без ума, да и сам вождь, поморщившись на происхождение зятя, скрепя сердце махнул рукой — пусть. Никто тогда не подозревал, что этот скромник всего за несколько месяцев наладит в закрытой кремлёвской мастерской целое швейное производство. И вовсе не для себя одного.
Звали жениха Григорий Морозов, и в кремлёвских кругах он был человек не посторонний. С Василием, сыном вождя, они протирали штаны за одной партой в 175-й московской школе и вместе устраивали проделки, за которые Василию вечно влетало.
Через него Григорий ещё подростком впервые попал в Зубалово, на дачу, куда чужих не водили. А когда подросла Светлана (он был у неё пионервожатым, пока она ходила в пионерках), вышло так, что школьный приятель старшего брата стал мужем младшей сестры.
К тому времени Григорий учился на факультете международного права, успел повоевать и в сорок втором по ранению был комиссован. Биография, словом, складывалась вполне достойная.
Сватовство, надо сказать, прошло на удивление гладко. Светлана ждала грозы, а отец спорить не стал. Был, правда, у жениха в глазах тестя изъян, и заключался он в еврейском происхождении, которое Сталину не нравилось.
Но ломать дочь через колено, как незадолго до того в истории с кинодраматургом Каплером, он не захотел и согласие дал, с одной-единственной оговоркой.
«Только на одном отец настоял, чтобы мой муж не появлялся у него в доме», — вспоминала потом Светлана в «Двадцати письмах к другу». Вот вам и весь ласковый тестюшкин приём; зять есть, а на порог его не пускают.
Расписались Григорий со Светланой в мае сорок четвёртого, без всякой помпы. Накануне забежали к сестре Григория, Вере, хлопнули пару бутылок шампанского, а наутро вдвоём отправились в загс.
Чиновник, заглянув в документы невесты и сообразив, кто перед ним, едва не выронил перо от испуга (его можно понять, согласитесь). Бумаги, однако, оказались в порядке, и брак зарегистрировали честь по чести. Молодые поселились в Кремле, и вот тут-то для нашего героя началась совсем другая жизнь.
А жизнь, признаюсь, открылась перед вчерашним студентом сказочная. Он запросто пользовался библиотекой тестя, ходил пострелять в тир в компании самого Лаврентия Павловича Берии, раскланивался с детьми членов Политбюро и обедал там, где обычным смертным и мечтать не приходилось.
В мае сорок пятого у Светланы родился сын Иосиф, «дитя Победы», которого дед потом выделит среди внуков. Казалось бы, живи да радуйся, но молодому человеку всего этого показалось мало.
И тут стоит на минуту отвлечься, читатель, чтобы оценить всю пикантность положения. Сам-то Сталин в одежде был скуп до смешного. Шинели и френчи занашивал чуть ли не до дыр, а выходные туфли держал одни-единственные, ещё довоенные, с потрескавшейся кожей и стёртой подошвой.
Когда охрана однажды тайком подменила его рухлядь на новые ботинки, вождь наутро нахмурился и спросил, где его старьё.
— Лучше верните мне ботинки, — оборвал он засуетившихся помощников, едва те принялись объяснять, что генеральному секретарю негоже ходить в рванье.
Старые он так и проносил до последнего. Воспитанник вождя Артём Сергеев вспоминал, как тот закатил скандал из-за попытки заменить ему фронтовую шинель, а Молотов и вовсе разводил руками: «Его и хоронить-то не в чем было».
При этом пошивочная мастерская в кремлёвском хозяйстве имелась, при 2-м отделе спецснабжения, где самому вождю впоследствии кроили костюмы к приезду китайского гостя Мао.
Так вот, пока тесть щеголял в стоптанных ботинках, зять смекнул, что грех не воспользоваться открывшимися возможностями. Мастерская шила добротно, из лучшего сукна и, главное, совершенно даром (портные там сидели умелые, а материал отпускали отборный).
Сперва Григорий обшил себя, заказав костюмы и пальто первого сорта. Потом сообразил, что мастерская большая, а родни у него в Москве видимо-невидимо, и пошло-поехало. Скоро в мастерской шили уже для дядьёв с тётками, дошло до двоюродных и троюродных, а там и до совсем уж дальней морозовской родни, которую сам заказчик, поди, помнил нетвёрдо.
Дело работало, как добрый конвейер, и до поры наверху о нём ни сном ни духом не ведали.
Но шила в мешке, известно, не утаишь. Доложить о странном швейном изобилии выпало коменданту дачи Соловову, человеку к подобным щекотливым разговорам привычному. Это ведь он когда-то простодушно объяснил вождю, откуда на столе взялся молодой барашек.
— Доставили самолётом из Абхазии, — отрапортовал тогда комендант.
— А самолёт что, водой заправляли? — прищурился Сталин.
С той поры Соловов твёрдо знал, что хозяин шуток про казённый кошт не любит. И всё же он мялся, подбирал слова, ведь дело выходило деликатное: речь шла о зяте самого хозяина. И вот комендант стоит навытяжку, Сталин слушает молча, не перебивая, и лицо его делается всё непроницаемее.
Чем закончился тот разговор, рассказывают по-разному, но суть передают одинаково. Вождь будто бы вызвал зятя, оглядел его с головы до ног и заговорил негромко.
— Ты студент, она студентка. На чью же шею вы оба рассчитываете?
Морозов молчал, не зная, куда деть руки. Сталин не кричал и ногами не топал, ему это было ни к чему. Швейному конвейеру пришёл конец в ту же минуту, а молодому карьеристу дали понять, что родственная кормушка прикрыта. По кремлёвским меркам выговор вышел почти отеческий, ведь обернуться могло куда хуже.
А дальше судьба Григория Морозова сложилась так, что про бесплатные пальто он, верно, вспоминал уже без улыбки.
В феврале сорок восьмого брак со Светланой распался. Сама она потом уверяла, будто отец к разводу непричастен: «Он никогда не требовал, чтобы мы расстались», — писала она, у неё, дескать, нашлись свои причины. Может, и так. Только вечером восьмого февраля, едва Григорий вышел из кремлёвской квартиры и за его спиной тяжело хлопнула дверь, прежняя сказка для него кончилась бесповоротно.
А через несколько часов, под утро, к его отцу, коммерческому директору парфюмерной фабрики, нагрянули с обыском чекисты. Они перевернули всю квартиру, выгребли фотографии и письма, всё, что напоминало о родстве Морозовых с дочерью Сталина.
Старика забрали и упрятали в одиночную камеру, откуда он вышел только в пятьдесят третьем, уже когда вождя не стало.
Самому Григорию тоже досталось сполна. Три года после развода он не мог устроиться на работу, перебивался случайным заработком, тянул на себе ещё и старуху-мать. Дорого, выходит, обошлись ему четыре года в зятьях у "хозяина". Сталин остался в его памяти человеком необыкновенным, но суровым и жёстким, начисто лишённым жалости, таким Григорий и описывал тестя много лет спустя.
А самое занятное в этой истории, на мой вкус, припасено напоследок. Изгнанный из Кремля «пройдоха», которого вождь отчитал за бесплатные пальто, вовсе не сгинул и не спился с горя. Григорий Иосифович Морозов выучился, защитил диссертации, стал доктором юридических наук и профессором МГИМО, писал книги о международном праве, а под конец жизни носил звание почётного президента Всемирной федерации ассоциаций содействия ООН.
Тот, кому когда-то пеняли, что он студент без гроша и рассчитывает на чужую шею, прошёл долгий и самостоятельный жизненный путь, завершившийся в две тысячи первом году, и остался в памяти уважаемым учёным.