Хрустальный дворец иранского шаха ещё сиял огнями, когда советская делегация собралась в обратный путь. Сталин уже простился с хозяином и сел в автомобиль. И тут к машине двинулись двое из охраны, придерживая с двух сторон ответный подарок шаха, — двинулись медленно, с натугой, останавливаясь передохнуть. Со стороны можно было решить, что они волокут не сувенир, а полевое орудие.
А двоих этих звали Орлов да Туков, люди из ближнего круга, отобранные за крепость и хладнокровие. И вот этакие богатыри пыхтели над свёртком, будто грузчики на пристани. В Тегеран их доставили совсем не для того, чтобы таскать сувениры.
Город той осенью кишел чужими ушами и чужими глазами. В конце ноября сорок третьего сюда съехались Сталин, Рузвельт и Черчилль, чтобы поделить будущий мир, и немецкая разведка, само собой, не дремала: готовилось покушение на американского президента.
Сталин, по свидетельству охраны, предупредил Рузвельта и зазвал его к себе, в советское посольство, чтобы тот не мотался через весь опасный город. (Гостеприимство, как видите, порой спасает и жизнь.)
А что же хозяин страны, в которой всё это творилось?
Молодой Мохаммед Реза Пехлеви, двадцати четырёх лет от роду, на престоле без году неделя, в большой политике значил немного. Отца его, прежнего шаха, англичане с нашими ещё в сорок первом отправили в почётную ссылку, а сына, сговорчивого и тихого, усадили на трон.
Уж вы мне поверьте, церемониться с таким никто не собирался. Иранский аятолла Хаменеи десятилетия спустя с обидой припоминал, что лидеры тройки шаху и почестей-то не оказали, даже «не отправились навестить его».
И вот тут-то и началось самое занятное. Покуда тройка устраивалась в Тегеране, шах сам обивал пороги, просился на приём то к Черчиллю, то к Рузвельту, ждал в приёмных, словно проситель. Вскоре позвонили и в советское посольство: дескать, когда его превосходительство Сталин примет шаха Ирана? Там попросили обождать, а потом перезвонили с ответом, от которого у звонившего и голос переменился.
— Глава советской делегации спрашивает, — передали из посольства, — когда шах Ирана найдёт время и сможет его принять?
На том конце провода замешкались.
— Тут какая-то ошибка. Шах спрашивает, когда он может приехать к товарищу Сталину.
— Поняли вас верно, — был ответ. — Именно Сталин справляется, когда шах сумеет его принять.
Звонивший пообещал доложить наверх (а сам, надо думать, ушам не поверил). И ведь доложил он, и час был назначен. В условленное время Сталин, как вспоминал маршал авиации Голованов, явился во дворец — единственный из всей тройки, кто соблаговолил нанести шаху визит.
А Рузвельту с Черчиллем такое и в голову не пришло (а ведь могли бы и сообразить, какой это произведёт эффект).
Свидетелем той встречи оказался молодой разведчик Геворк Вартанян, чья группа и раскрыла в Тегеране немецкую агентурную сеть. Он наблюдал сцену с пяти метров.
Едва Сталин вошёл в тронный зал, «шах вскочил, подбежал и упал на колени», порываясь поцеловать гостю руку. Сталин нагнулся и поднял его (а коленопреклонение, прямо скажем, в дворцовый этикет вовсе не входило).
Говорили они долго. Сталин держался как простой гость, которому положено отблагодарить хозяина за приём, и ничем не показывал, что в этой стране стояла его армия. Молодому монарху, который бредил авиацией, вождь насулил щедрот.
Сам шах потом вспоминал, что Сталин явно хотел оставить о себе добрую память и даже «предложил мне в дар полк танков» да эскадрилью боевых самолётов. Лёгкий самолёт шах в итоге и получил.
Принимал он гостя, по записи начальника сталинской охраны Власика, в «поистине сказочном хрустальном дворце», где хрусталь и зеркала множили огни свечей. Власик ту встречу и сфотографировал, благо служил при вожде не только за охрану, но порой и за придворного фотографа.
Вот теперь и пора вернуться к нашим богатырям с их ношей. В ответ на сталинскую любезность шах распорядился поднести гостю дар и отмерил его, видно, по-восточному щедро.
Признаться, меня эта история и зацепила одной строчкой Рыбина, ещё одного человека из охраны, над которой историки ломают голову доныне.
Шах, по его словам, преподнёс «такой подарок, что Орлов с Туковым еле-еле дотащили его до машины».
И ни полслова о том, что это, собственно, было. Только вес и остался, а самого предмета нет как нет. Был ли то свёрнутый ковёр ручной работы? А может, грузная каменная ваза? Что бы там ни лежало, нести его вдвоём и впрямь сподручнее. Воля ваша, читатель, а я склоняюсь к ковру: персидский ковёр ткут на совесть, плотный да тяжёлый, в полстены величиной, он один уморит и пару крепких мужчин.
А куда, спросите, девались потом все эти царские подношения вождю? Судьба их вышла прелюбопытная. К семидесятилетию Сталина, в декабре сорок девятого, дары со всего света свезли в Москву и устроили громкую выставку в Музее изобразительных искусств и в Музее Революции на улице Горького. Чего там только не было: ковры с вытканным профилем вождя да вазы, панно и без малого тысяча его бюстов (поди размести этакую армию). Народ валом валил смотреть, за годы работы выставку повидали больше четырёх миллионов человек.
А когда хозяина не стало, вся эта роскошь тихонько переехала в запасники.
Где-то там, среди тысяч ковров и ваз, по всей вероятности, осел и тегеранский дар молодого шаха — тот, что согнул в три погибели Орлова с Туковым. Лежит он там, никем не опознанный, без таблички и без имени.
А сам Мохаммед Реза Пехлеви, что когда-то падал на колени перед московским гостем, процарствовал ещё тридцать с лишним лет и в семьдесят девятом бесславно лишился трона, доживая свой век на чужбине. Вот и весь сказ о подарке, который оказался тяжелее всякой короны.