С виду это была обыкновенная жестянка крабовых консервов, каких по всей стране доставали к праздничному столу. Беда лишь в том, что таких жестянок у одного ленинградского бармена набралось столько, что под дачей пришлось рыть для них целую штольню в десять метров глубиной.
С этой банки, если угодно, и размотался клубок, где обнаружились валюта, взятки и сам управляющий ленинградским «Интуристом».
Штольню эту чекисты увидели своими глазами весной семьдесят второго, когда пришли с обыском на дачу к бармену гостиницы «Астория». Спустились они в подвал, рассчитывая наткнуться разве что на банки с вареньем да старый садовый инструмент, посветили фонарём, и оказалось, что в земле прорыт целый коридор метров на десять вглубь, а сверху донизу его заполняли балык да крабы, красная и чёрная икра.
Сегодня это звучит "почти буднично", а в начале семидесятых чёрная икра, осетровый балык и крабовые консервы как раз уходили в дефицит, в тот разряд снеди, какую «достают» по большому блату.
За банкой краба охотились к Новому году, осетровый балык расхватывали рубля по четыре за кило, едва его выбрасывали на прилавок, а икру берегли для больших торжеств, и вот вам человек, у которого всего этого добра было закопано на годы вперёд.
Понятые ахнули, а следователь только присвистнул. Сами посудите, иной рыбный главк такими запасами похвастать не всегда мог, а здесь всё это богатство преспокойно лежало под обыкновенной дачей за городом.
Откуда же у скромного с виду бармена взялись этакие запасы? А оттуда, что работал он в баре интуристовской гостиницы, где иностранцы расплачивались валютой. После каждой смены на руках у барменов оседали валютные «чаевые» да кое-какой «навар», что перепадал им даже при самой честной торговле. По правилам излишки полагалось сдавать в кассу, и за это при окладе рублей в шестьдесят-семьдесят доплачивали жалкие пять-десять премиальных.
Кто же станет за такие гроши расставаться с валютой? И не стали. Сам хозяин штольни, разводя руками, объяснял потом следователю всё буднично:
— Работал в интуристовской гостинице не первый год, вот валюта на руках и оставалась.
Получалась диковинная арифметика, при которой честно заработанные на чай гроши девать было некуда, зато складывать их под видом икры никто не мешал.
А держать валюту при себе советскому человеку запрещалось, за крупные суммы и под самую суровую статью угодить было недолго. Шутки тут были плохи, ведь всего за десяток лет до того по этой же статье в Москве приговорили к высшей мере валютчика Рокотова с подельниками, причём закон для верности применили задним числом.
Бармены про такое, понятно, помнили, оттого и осторожничали. Поначалу они брали своё натурой, теми же консервами, икрой да сигаретами, которыми сами лакомились и приторговывали среди знакомых. Так под дачей и выросла целая кладовая деликатесов.
А когда она заполнилась под завязку, пришло понимание дела похитрее, ведь валюту можно было копить, а после сбывать выездным или отоваривать через чеки в «Берёзке», где за них давали ковры, хрусталь да импортные тряпки, по которым изнывала вся страна.
За теми же коврами да мебельными стенками люди записывались в очереди на годы вперёд, так что валюта в умелых руках открывала дверцу в маленький личный коммунизм.
А началось всё, как вспоминал работавший по этому делу оперативник Владимир Суродин (его рассказ, записанный позднее Леонидом Млечиным, и лёг в основу нашей истории), по обыкновению, с сущего пустяка.
Попался жадный морячок, который набрал валюты, чтобы привезти из-за границы заморского добра по заказам знакомых. При досмотре каюты деньги нашлись в обшивке потолка, и моряка под вечер привезли в «Большой дом». Задерживать официально было поздно, а трое суток терять жалко, и опера решили скоротать с ним ночь за чаем да шахматами, заодно предложив написать подробное объяснение.
Расчёт был тонкий, ведь в дружеской обстановке человек расслабится и напишет даже больше, чем собирался. Морячок, не будь дурак, со страху смёл половину чекистских бутербродов, а после, под мерное щёлканье шахматных часов, исписал несколько листов покаяния, из которых выходило, что валюту он брал у барменов гостиницы «Европейской».
Дальше дело покатилось снежным комом. За барменами «Европейской» Павлом и Дмитрием потянулись коллеги из «Ленинграда», а там и из «Астории», у одного из которых и отыскалась под дачей икорная сокровищница.
Следом пошли директора ресторанов, бравшие с барменов взятки за одно только трудоустройство, а с них, по словам Суродина, ниточка потянулась уже к управляющему всем ленинградским «Интуристом» Сорокину (в прошлом, между прочим, начальнику городской ГАИ). При обыске у него нашли столько добра, что норковые шубы, фарфор и хрусталь как-то даже не впечатлили, а глаз цеплялся за сто восемьдесят одну бутылку отборного французского коньяка. Опера, чего греха таить, посмеивались, что в протокол хорошо бы вписать круглое число, сто восемьдесят, а одну «раздавить» за успех дела (да не то воспитание было), и не решились. Признаться, читая потом эту опись, я и сам только головой качал. Как вспоминал Суродин, двор «Большого дома» в те дни стоял уставленный «Жигулями» подследственных (роскошь по тем временам неслыханная).
Казалось бы, читатель, тяни за ниточку дальше, и можно вычистить весь валютный мир города. Но тут-то всё и застопорилось. По Ленинграду пополз слушок о «новом терроре КГБ», даже западные радиоголоса отметились, сравнив чекистов с тридцатыми годами (любимое их сравнение на все случаи жизни), и большое начальство занервничало.
Беда была ещё и в том, что ниточки от барменов и директоров потянулись выше некуда, к самому исполкому да обкому, а замахиваться на эту «святая святых» зелёным операм оказалось не по чину. Начальник управления генерал Носырев (его, видно, крепко допекли сверху) собрал причастных и поставил условие, от которого у оперов вытянулись лица:
— Не дадите гарантии, что при обыске найдёте четыре килограмма золота, — больше ни одной санкции на обыск не получите.
Почему именно четыре килограмма и почему непременно золото, доискиваться никто не стал. Гарантировать такое было нельзя, и потому скомандовали рубить хвосты, а материалы на десятки матёрых валютчиков выделили в отдельные дела и спустили в милицию, где они тихо и осели.
Полгода спустя Суродин полюбопытствовал у знакомого начальника ОБХСС, отчего переданных валютчиков так никто и не тронул, и тот лишь усмехнулся:
— Птичка-то в годовом отчёте у меня одна и та же, Володя. Посажу я за час какого-нибудь лоха на полусотне долларов или год буду пахать на матёром профессионале.
И ведь крыть нечем.
А наш икорный бармен и на следствии остался верен себе. Сперва он долго отмалчивался, а после с интервалом ровно в двадцать дней принимался «вспоминать» про очередную трёхлитровую банку с золотом и валютой, зарытую на даче.
Бригада снаряжалась, ехала и выкапывала, а через двадцать дней всё повторялось снова. Чекисты ради интереса прикинули, сколько изъяли ценностей, поделили на свои оклады и только крепко повеселились, ведь выходило, что трудятся они с большим запасом, чуть ли не за того парня.
Так и вышло, что дело, которым можно было перетряхнуть весь валютный мир города разом, потихоньку растащили по инстанциям, где оно и сгинуло, ровно так же, как тот бармен по одной откапывал на даче свои банки.
А страна тем временем стояла в очередях за банкой обычного краба, которого у одного запасливого человека было закопано на даче на добрых десять метров вглубь, покуда сам он сидел под следствием в «Большом доме».
Материал опубликован в историко-просветительских целях. Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью. Курение вредит вашему здоровью.