Оксана не сразу услышала звонок телефона, миксер работал на полной мощности. Она взбивала безе для Настиного дня рождения. Дочка попросила «тот самый, торт из детства», и Оксана, конечно, старалась изо всех сил, одновременно улыбаясь и думая о быстром течении времени и о том, как быстро растут дети. Не успела оглянуться и вот уже пролетело 12 лет, дочка уже подросток.
— Мам, телефон возьми! — крикнула Настя из коридора, не отрываясь от планшета.
Оксана, улыбаясь, сняла трубку. Звонил Андрей, муж, говорил торопливо, даже резко: так он обычно бросал неприятные новости.
— Оксана, слушай. Мама едет к нам. На неделю.
Она замерла. Миксер в руке дёрнулся, и сладкая пена плеснула на столешницу.
— Ой, Андрей, как на неделю? Вчера ты говорил, что она не приедет до конца июня, а за окном только апрель.
— Планы поменялись. У неё обострение, врачи сказали поменять климат. А у нас море рядом, ты же знаешь.
Оксана медленно поставила миксер. Настя тут же сунула палец в миску, слизнула сладкую белую массу и блаженно зажмурилась.
— Предупредить ты меня не мог? — голос Оксаны сел на полтона. — У нас день рождения у дочки, я болела неделю, и у меня завтра собеседование, а тут твоя мама.
— Оксан, ну не начинай, пожалуйста. — Андрей вздохнул так тяжело, будто она просила его одного поднять на пятый этаж пианино.
— Мама — это мама, не обсуждается.
Он всегда так говорил. «Не обсуждается», «ты же знаешь», «она старенькая». Оксана знала. Свекрови было шестьдесят три. Не восемьдесят три. И «обострение» означало, что Вера Петровна опять поссорилась с соседкой или затаила обиду на врача в поликлинике.
Через четыре часа Вера Петровна стояла в прихожей, сжимая две авоськи.
— Здравствуй, Оксана. — Она окинула невестку быстрым взглядом — по лицу, по рукам, по фартуку. — А я тебе борща привезла. Ты же не варишь, поди.
— Здравствуйте, Вера Петровна. Проходите.
Андрей вышел из спальни, широко улыбаясь, легко чмокнул мать в щеку и перехватил авоськи.
— Давай, помогу.
Оксана посторонилась. В небольшой прихожей стало тесно.
Первые три дня было терпимо. Вера Петровна ходила по кухне, шурша целлофановыми пакетами, перекладывала крупы с места на место и громко вздыхала.
— У тебя гречка в нижнем шкафу. Зачем? Тяжело же нагибаться.
— Мне так удобно.
— Удобно, когда всё под рукой. — Свекровь извлекла гречку, водрузила на видное место и переставила на её место три банки с соленьями, которые она привезла.
Настя пряталась в своей комнате и выходила только по необходимости. Оксана терпеливо старалась соблюдать спокойствие и хорошие отношения со свекровью: угощала чаем с её любимыми конфетами, поддерживала разговоры и слушала рассказы про жизнь. Но однажды она услышала тихий разговор в кухне, когда наводила порядок в ванной.
— Андрюша, она же не работает, — шелестел голос Веры Петровны. — В доме бардак, ты весь исхудал. И что она целыми днями делает?
— Мам, Оксана ищет работу.
— Ищет уже полгода. Я в её годы и готовила, и стирала, и убирала, и на заводе работала. А она…
Оксана сжала поролоновую губку, которой протирала раковину. Из кухни вылетела Настя, хлопнула дверью.
В тот вечер она сказала Андрею:
— Твоя мама считает меня дармоедкой? Получается, что я ничего не делаю?
Андрей сидел за ноутбуком, проверял почту и даже не поднял глаз.
— Она просто старого поколения. Не обращай внимания.
— Легко тебе говорить. Ты на работе с девяти до восьми.
— Оксана, я же не могу её выгнать, она моя мать. У неё больше никого нет.
— А я? — спросила она. — Я у тебя есть?
Он отодвинул ноутбук, посмотрел безучастно и устало.
— Ты моя жена. Что за детские вопросы?
Вопросы не были детскими, они копились четырнадцать лет. Ещё с тех самых пор, когда она стала невестой, а потом и женой.
Андрей изменился после тридцати пяти. Стал жёстче, раздражительнее. Оксана перестала помнить, когда в последний раз они просто гуляли и смеялись вместе.
На пятый день пребывания свекрови в их доме случилось то, чего она подсознательно боялась больше всего.
Она вернулась с собеседования - ей отказали, разумеется («Вы нам подходите, но есть кандидат моложе, простите»). В квартире было тихо. Муж на работе, Настя в школе. Вера Петровна на кухне с телефоном.
Оксана зашла переодеться в спальню. И замерла.
Её косметичка лежала на кровати. Раскрытая. Часть содержимого небрежно разбросано.
А на тумбочке - её личный ежедневник. Тот, куда она записывала мысли, планы, заметки терапевта. Оксана ходила к психологу второй месяц. Скрытно. Только один раз поделилась с подругой Олей.
— Вера Петровна, Вы что здесь делаете? — спросила она, входя на кухню. Голос был спокойным, но холодным.
Вера Петровна не смутилась. Положила трубку.
— Искала швейные иглы. Подумала, что в косметичке могут быть.
— И в ежедневнике Вы иглы искали?
— А что, там разве тайны? — свекровь усмехнулась. — Думаешь, я слепая? Ты к психологу ходишь. Деньги тратишь.
— Это мои деньги, я не брала у Андрея. Я со своей зарплаты откладывала.
— Откладывала, — Вера Петровна покачала головой. — Скажи спасибо, что Андрей тебя терпит. Не работает, не готовит нормально, ребёнка запустила, а теперь ещё и «специалистов» кормит.
Оксана стояла, сжимая ежедневник. В груди и в висках всё пульсировало — разноцветная боль от обиды, стыда, злости. Терпение стремительно заканчивалось от каждого слова и взгляда свекрови.
— Вы не имеете права трогать мои вещи.
— Я в этом доме мать, я на своём законном месте. Это ты не на своём месте — отрезала Вера Петровна. — И пока я здесь, я имею право делать всё, что хочу .
Вечером Оксана попыталась поговорить с Андреем. Он слушал молча, опустив плечи не более десяти минут, а потом сказал:
— Она уедет через два дня. Потерпи.
— Она рылась в моих вещах.
— Ну не на драгоценности же она наткнулась.
Оксана замолчала. В этот момент она поняла, что Андрей её не слышит. Никогда не слышал. Просто не умел ставить её чувства рядом с чувствами матери.
На восьмой день Настя неожиданно разревелась за завтраком.
— Бабушка сказала, что я толстая, — сквозь слёзы выдохнула девочка. — Сказала, что много жру, вся в мать, и болеть буду всё время.
Оксана положила ложку. Повернулась к Вере Петровне, которая пила чай с пирожком и делала вид, что не слышит.
— Вы это сказали?
Свекровь с удовольствием отхлебнула чай, нарочито громко.
— Сказала, что пора за фигурой следить. Девочке двенадцать лет, а она уже в талии шире, чем в плечах. С тебя пример берёт.
У Оксаны всё закипело внутри, дрожь пробежала по телу. Она не стала себя сдерживать.
— Вон. Сейчас же. — Оксана встала. Пальцы дрожали, но голос был холодно спокойным и уверенным.
— Это ты кому «вон»? — Вера Петровна ехидно прищурилась.
— Вам. Берите вещи и уезжайте. Прямо сейчас.
Раздался звук открываемой двери. Вошёл Андрей — он слышал всё. Стоял на пороге, бледный, с сумкой в руке.
— Оксана, прекрати. Ты понимаешь, с кем разговариваешь?
— С твоей матерью, которая назвала нашу дочь толстой, сказала, что она «жрёт много»!
— Ну, Оксана. Мама не хотела…
— Не надо, — перебила Оксана. Впервые за все четырнадцать лет. — Не надо за неё оправдываться. Ты слышал. Ты всё слышал из коридора.
Андрей помолчал. Потом медленно сел и устало сказал:
— Ты перегибаешь. Она пожилая, больная.
— У неё гипертония, Андрей. А у меня — унижение, нервный стресс, весь дом и вся жизнь на мне. У Насти должно быть детство без бабушкиных издевательств. Ребёнок прячется от бабушки, это же не нормально! — Оксана взяла телефон. — Я вызываю такси. Прямо сейчас. Если ты не отправишь её домой, я это сделаю сама.
— Оксана!
— Я сказала. Андрей, я не шучу! Хватит!
Вера Петровна встала, вся подобравшись. Посмотрела на сына, потом на невестку.
— Вот, значит, как. Я всё делаю ради вас, а меня… — голос дрогнул, но фальшиво дрогнул, наигранно. — Ты смотри, Андрей. Смотри, вот какая она есть на самом деле. Не на своём она месте, ох, не на своём.
Оксана набрала номер такси. Настя плакала, закрыв лицо руками.
Андрей шагнул к матери.
— Мам, давай успокоимся.
— Я успокоилась. Это она истерит.
— Андрей, — Оксана подняла глаза. — Выбирай. Сейчас. Или мама уезжает добровольно, или я ухожу сама и забираю Настю. Навсегда.
Он смотрел на неё и не узнавал. Жена — та, что вечно уступала, терпеливо сглаживала углы и неловкие ситуации, молчала при свекрови, — вдруг стала чужой. Или — настоящей?
— Мам, — сказал он тихо. — Поезжай домой.
Вера Петровна побелела. Молча ушла в комнату. Через пятнадцать минут она уже стояла в прихожей с новой сумкой, которую Оксана ей подарила.
— И больше не приезжайте без приглашения, — бросила Оксана.
— Ты ещё пожалеешь, — прошептала свекровь.
— Уже жалела. Хватит.
Дверь закрылась. Настя убежала в свою комнату, всхлипывая. Андрей молча стоял у окна, глядя, как мать садится в такси. Очередной раз приезд матери закончился скандалом.
— Ты могла бы помягче, — сказал он, не оборачиваясь.
— А ты мог бы защитить меня хоть раз. Но не защитил. Так что не надо «помягче».
Свекровь уехала. Но они не разговаривали. Оксана легла на диван, с ежедневником в руках. Перечитала то, что записала на прошлой неделе: «Я устала быть удобной. Я хочу быть собой». Это понятие «быть удобной» появилось у неё недавно, от психолога. Оксана всегда думала, что жена должна «всё терпеть и сглаживать». И вдруг, в свои 43 года ей объяснили, и она поняла, что так нельзя. Что должно быть иначе: у неё же есть самоуважение, гордость, да и муж тоже должен понимать и поддерживать.
В тот вечер Оксана написала в ежедневнике: «Сегодня я научилась говорить “нет”. И это было лучшее “да”, которое я когда-либо говорила себе».