– Вы пятая? Или шестая?
Я подняла глаза от журнала. Мужчина сел через стул от меня, в руках держал талон.
– Седьмая, – сказала я. – Тут трое до меня ещё.
– Значит, я восьмой. Полтора часа минимум.
Он усмехнулся, и я кивнула. Кабинетов три, общий коридор, на столике стопка старых журналов. «Здоровье» за две тысячи двадцать четвёртый. Я как раз читала про щитовидку, когда он сел рядом. Понедельник, обеденный перерыв, а у меня зуб дёргает уже неделю.
В моём возрасте к стоматологу идёшь как на работу. Сорок семь лет – пломбы старые, коронки нужны, всё то, о чём в тридцать не думаешь. Восемь лет я одна. Всё это время – работа, дочь, мама в Курске, врачи. Никаких знакомств, никаких сайтов, никаких подруг с «у меня есть один хороший человек». Я даже не помнила, когда последний раз кто-то садился рядом со мной просто так.
– Что читаете? – спросил он.
– Про щитовидку. Не дочитаю – вас же увезут раньше.
– А вы заберите.
– Я уношу журналы из очередей?
– Сегодня унесёте.
Я тихо усмехнулась, чтобы не привлечь внимание. Давно так не получалось с незнакомыми. Он представился – Андрей. Я назвалась Светланой. Полтора часа очереди – это много, если ты молчишь, и мало, если разговор пошёл. У него была седина у виска и аккуратная борода. Голос мягкий, низкий, врачебный.
Он спросил, где я работаю. Я сказала: заведую складом, аптечная сеть, семнадцать филиалов. Он сказал, что сам стоматолог-протезист, в частной клинике на Ленина. Я кивнула – слышала такую.
– А семья? – спросил он. Не в лоб, между делом, между разговором про погоду.
– Дочь. Двадцать два, четвёртый курс педагогического. Будущая учительница начальных классов.
– Совпадение. У меня тоже дочь. Тоже двадцать два.
– Где учится?
– На дизайнера. Сложная она у меня.
Я улыбнулась. Сказала, что у моей Ани лучшая подруга со школы – Катя. Девять лет дружат, с шестого класса. Каждый день переписываются.
Он помолчал. Потом сказал:
– У моей тоже есть подруга. Тоже Катя.
И всё. Без фамилии, без школы, без – «а наша Катя из какой школы». Я тогда не заметила. Имя Катя – обычное имя. У моей бабушки соседка Катя, у меня на работе кладовщица Катя. Я не ловлю людей на словах в стоматологической очереди.
Он рассказал, что любит ходить пешком. Я ответила, что тоже. Что после работы делаю крюк до соседней остановки, чтобы пройти лишних двадцать минут. Он улыбнулся – он тоже так делает.
И тут я обратила внимание на его правую руку. Правая рука лежала на колене, ладонью вниз. Обручального кольца не было. Я поймала себя на этой мысли и сразу её отбросила. Не моё дело. Мужчине сорок девять, у него взрослая дочь, кольцо могло сниматься по любой причине. У моего бывшего, например, аллергия была на металл – он всегда снимал.
Меня вызвали раньше, чем его. Я зашла в кабинет с журналом в руках. Когда вышла – он ждал меня в коридоре. Уже после своего приёма. Сидел на том же стуле.
– Я подумал, мы не договорили про щитовидку, – сказал он.
– Мы про щитовидку и не говорили.
– Тем более.
Мы вышли вместе. На улице было минус восемь, январь, снег скрипел. Он спросил телефон. Я дала. Не задумываясь. И вот тут уже надо было задуматься.
А я не задумалась.
***
Он позвонил вечером. Спросил, как зуб. Я сказала, что нормально, временная пломба, через неделю снова. Мы говорили двадцать минут. Про работу, про погоду, про то, что в нашем городе всё ближе, чем кажется.
Через три дня он позвал на кофе. Кафе у моей работы, маленькое, в полуподвале, столики на четверых. Я согласилась. Я даже не помнила, когда мне в последний раз говорили «давай встретимся» без подтекста «у тебя или у меня». Просто – кофе. По-человечески.
Я надела ту синюю блузку, которую купила два года назад и ни разу не носила. Аня посмотрела на меня и спросила:
– Мам, ты куда?
– На встречу. По работе.
Зачем я соврала, я и сама тогда не поняла. По работе блузку не надевают. Я сказала «по работе» – и сама удивилась, как легко это вышло.
За месяц мы встретились пять раз. Два раза – то же кафе. Один раз – кино, я выбирала фильм, какая-то французская комедия, мы оба смеялись в одних и тех же местах. Один раз – прогулка в парке, два часа. И один раз – он привёз меня после работы домой, до подъезда. Я не пригласила.
– Зайдёшь? – спросил он.
– Аня дома.
Аня была не дома. Аня была у Кати – у той самой Кати, с шестого класса. Я знала, что её нет. Но я сказала – дома. И сама не поняла, почему.
Потом ещё раз. И ещё. Каждый раз, когда он приближал момент «зайди» или «поедем ко мне», я говорила: «У дочери экзамен», «Я не готова», «Подожди». Он не настаивал. И вот это – что не настаивал – должно было меня насторожить раньше.
А я была благодарна. После восьми лет одной – я была благодарна, что человек просто пьёт со мной кофе и не лезет.
Однажды я спросила, чем он занят в выходные. Он сказал – работа, документы, дача. Я спросила – какая дача. Он улыбнулся:
– Старая, родительская. Туда раз в месяц.
– А семья?
– У меня сложно, Свет. Я расскажу. Только не сейчас.
Я кивнула. Я уже взрослая женщина. Я знаю, что значит «сложно». Я знаю, что в сорок девять у мужчины могло быть что угодно – больная мать, разведённый брат, дочка с проблемами. У всех нас «сложно».
Дома я открыла журнал «Здоровье», который тогда унесла из очереди. Полистала. Прочитала статью про щитовидку до конца. Подумала – это было полтора месяца назад. Закрыла журнал и положила на полку с книгами. На видное место. Зачем – не знала.
Вечером он прислал сообщение: «Я скучаю». Я ответила: «И я». И тут же подумала – а правда ли скучаю? Или просто привыкла, что есть кому написать?
Я не нашла ответа. И это меня уже тогда задело.
***
В пятницу я зашла к подруге. Марина, мы с ней знакомы с тех пор, как Аня в детский сад пошла. Её сын Витя – одноклассник Кати, той самой. Марина – мать, которая знает про родителей одноклассников всё. Где работают, кто с кем развёлся, у кого новая машина. Я к ней зашла случайно – забрать рецепт на маму. Села на кухне, мы пили чай.
– Свет, ты какая-то другая, – сказала Марина. – Светишься.
– Брось.
– Не бросаю. У тебя кто-то?
Я хотела отшутиться. Восемь лет я отшучивалась. И вот в этот момент мне впервые захотелось рассказать. По-настоящему. Не подростковое «у меня роман», а взрослое – есть человек, мне с ним хорошо, я не знаю, что это, но мне сорок семь, и я снова смеюсь.
– Есть один, – призналась я. – Случайно встретились. Стоматолог.
– Где работает?
– На Ленина, частная клиника. Протезист.
Марина опустила чашку. Не спеша, аккуратно, на блюдце. Так опускают, когда знают, что сейчас что-то скажут, и не хотят, чтобы дрожало.
– Свет. Как зовут?
– Андрей. А что?
– Фамилия?
– Я не знаю фамилию. Андрей.
Марина встала, открыла шкафчик, достала упаковку чая. Долго возилась с пакетиком. Я смотрела ей в спину и уже всё поняла. Не словами. Спиной. У меня по позвоночнику пошёл холод снизу вверх – будто кто-то воду по нему пролил.
– Свет, – Марина повернулась. – У Кати папа – стоматолог-протезист. На Ленина. Андрей.
Я молчала. Девять лет. Девять лет – Аня ночевала у Кати, и Катя ночевала у нас. Я этого человека видела. Не близко, не лицом к лицу, но я его видела. На родительских собраниях я и его жену видела. Ирина. Высокая, темноволосая, тихая. Мы здоровались. Однажды она протянула мне руку – поздравить с окончанием шестого класса, общий праздник был. Я пожала её руку.
– Свет, ты сядь, – сказала Марина.
Я уже сидела.
– Может, это другой Андрей, – попыталась я.
– Свет.
– Может.
Марина молча покачала головой. Она знала. Город не такой большой. Стоматологов-протезистов на Ленина – один.
Я встала. Сказала «спасибо за чай». Пошла к двери. Марина окликнула:
– Свет, ты только.
– Я знаю, Мариш. Я знаю.
Я не плакала в её подъезде. И в маршрутке тоже. Приехала домой, прошла на кухню, налила воды и выпила стакан стоя. Аня смотрела сериал в своей комнате. Я слышала смех – её и Катин. Катя ночевала у нас.
Я взяла телефон. Написала ему одно сообщение:
«Завтра в шесть. То же кафе. Надо поговорить».
Он ответил быстро: «Хорошо. Что-то случилось?»
Я не ответила.
***
В шесть он уже сидел за нашим столиком. Заказал мне чай – он знал, что я пью чай, не кофе. Я села напротив. Не сняла пальто. Положила телефон на стол экраном вверх.
– Свет, что с тобой?
– У тебя дочь Катя. Фамилия Зыкова. Учится в педагогическом, четвёртый курс. Дружит с моей Аней с шестого класса.
Он молчал. Лицо у него стало старше за одну секунду – морщины проступили там, где их не было.
– Свет.
– Подожди. Я ещё не закончила. Твою жену зовут Ирина. Мы с ней знакомы по родительским собраниям. Я пожимала ей руку. Я знаю, какая у неё причёска, какая сумка. Я её знаю, понимаешь?
– Свет, я хотел сказать.
– Когда?
– Я не успел. Сначала было только кофе. Потом – я уже не знал, как. Я не врал тебе.
– Не врал. Просто молчал. Это разные слова, но смысл один.
Он опустил голову. Помолчал. Потом поднял.
– Я уйду от неё. Свет, послушай. У нас давно всё кончено. Двадцать лет брака – это уже не брак, это привычка. Я уйду. Дай мне три месяца.
Я смотрела на его правую руку. На которой не было кольца. И первый раз за полтора месяца я поняла, почему его не было.
– Андрей. Наши дочери дружат с шестого класса. Катя ночует у нас. Аня ночует у вас. Если ты сейчас уйдёшь от Ирины ко мне – что будет с ними? Ты подумал? Они перестанут разговаривать. Они выберут – каждая свою мать. А моя Аня даже не знает, что я тут сижу. Я ей соврала, что иду по работе. Я уже один раз соврала своей дочери. Из-за тебя. И больше – не буду.
– Свет, давай тише.
– Я тихо. Я очень тихо говорю.
Я взяла телефон со стола. Открыла переписку Ани и Кати, последние сообщения. «Кать, приходи в субботу, мама пирог печёт». «Приду». Я повернула экран к нему.
– Видишь? Вот это – настоящее. А мы с тобой – не настоящее.
– Свет, я её не люблю.
– А я тебя – не знаю. Я с тобой пять раз пила кофе. Это не любовь, Андрей. Это очередь к стоматологу, которая затянулась.
Я встала. Достала из кармана двести рублей за свой чай, положила на стол.
– Не звони мне. Если позвонишь – я не отвечу. Один раз отвечу, чтобы это сказать. Больше – нет.
Я вышла. Снег уже шёл с утра, к вечеру намело по щиколотку. Я шла пешком до дома. Сорок минут. Я не плакала. Я думала о том, что Ирина, наверное, сейчас дома, варит борщ, и не знает. И о том, что я тоже не должна знать. И о том, что Катя сегодня у нас ночует, и Аня сейчас включит ей сериал.
Дома я сняла пальто, прошла в комнату, и Аня крикнула из своей:
– Мам, ты как?
– Нормально. Устала.
– Ты ела?
– Поела.
Я не ела. Подошла к полке, взяла журнал «Здоровье». Тот самый, который унесла из очереди. Открыла – на статье про щитовидку. Закрыла. Положила обратно. И поняла, что больше не открою.
Он позвонил через два часа. Я взяла трубку.
– Свет, послушай.
– Я не хочу разрушать жизнь нашей дочери и вашей жене. Не звоните больше.
И положила.
Через минуту телефон зазвонил снова. Я не взяла. Через десять минут – ещё раз. Я не взяла. Потом он перестал. Я сидела на кухне, в темноте, и слушала, как из Аниной комнаты идёт смех – её и Катин. Я очень любила этот смех. И впервые за месяц подумала, что чуть его не лишилась. Не словами, не сразу. А когда-нибудь. Потому что один разговор Кати с Аней – и всё.
Аня высунулась из комнаты:
– Мам, мы заказали пиццу. Будешь?
– Не сегодня, Анют. Завтра.
– Хорошо.
Она закрыла дверь. Я налила себе чай. Сидела в темноте. Завтра – это всегда лучше, чем сегодня. Целый месяц я ему отвечала на сообщения. Это много.
А он мне больше не звонил. В ту ночь – нет. И в следующую – нет.
Я думала, позвонит через неделю. Не позвонил.
***
Аня к августу закончила сессию, привезла маму с Курска погостить. Мы трое сидели на кухне, ужинали, и Аня рассказывала про однокурсников. Между делом, между салатом и чаем, она сказала:
– Мам, а у Кати папа от мамы ушёл. Сам.
Я подняла глаза от тарелки. Мама посмотрела на меня – она ничего не знала, просто посмотрела, как смотрят на дочь, когда дочь надолго замолкает.
– Когда? – спросила я.
– Месяц назад примерно. Катя сказала только сейчас. Стеснялась.
– К другой?
– Да. Но не сразу. Сначала просто ушёл, снимал квартиру. Потом Катя узнала, что у него ещё кто-то. Не та, к которой ушёл. Третья какая-то. Тётя Ира узнала случайно, через сообщения. И сама подала на развод.
Я молчала. Долго молчала. Считала про себя – полгода. Полгода назад я положила телефон на стол в кафе и сказала «не звоните больше». А он за эти полгода нашёл ещё двух женщин. Две – кроме меня. Он был такой не только со мной. Он был такой всегда.
– Мам, ты чего? – спросила Аня.
– Ничего. Бедная Катя.
– Она держится. Говорит, маме легче без него стало.
– Это правда. Бывает легче.
Я встала, отнесла свою тарелку в раковину. Спиной к ним. Посмотрела на полку – журнал «Здоровье» всё ещё лежал там, между книгами. Я к нему ни разу больше не подходила.
Аня доела свой салат и ушла к компьютеру. Мама осталась со мной на кухне.
– Свет, – сказала она тихо. – Ты чего побледнела?
– Так. Голова.
– Ты с кем-то была, что ли?
– Мам.
– Я не спрашиваю – я вижу.
Я налила нам обеим чаю. Поставила перед ней её чашку. Села.
– Был один. Полгода назад. Я ушла. Сама. Сразу.
– Хорошо ушла?
– Хорошо.
Мама накрыла мою руку своей. Не сказала ничего. Мы просто пили чай.
А вечером, когда мама легла, Аня вышла на кухню – попить воды. Постояла, посмотрела на меня.
– Мам, а ты бы простила, если бы папа так?
– Я с твоим папой давно простила. И ушла. И ты знаешь.
– Я не про папу. Я вообще. Тётю Иру жалко.
Я кивнула.
– Бывает, Анют. Не все мужчины умеют быть мужчинами. И не все женщины – умеют не пускать.
Аня помолчала. Потом обняла меня сзади за шею, как в детстве делала. И ушла спать.
Я сидела ещё долго. Иногда думала – а если бы я тогда дала ему три месяца, как он просил? Если бы он на самом деле ушёл от Ирины – нормально, через развод, без обмана? Может, и взяла бы. Может, не сидела бы сейчас одна, на кухне в августе, в сорок семь лет.
А может, через год он бы и от меня ушёл к третьей. Как ушёл от Ирины. Не ко мне же ушёл – к другой.
Я не знаю.