За окном купе монотонно плыла выжженная солнцем степь. Поезд «Москва – Ташкент – Бухара» отстукивал на стыках рваный, лихорадочный ритм, словно тоже торопился поскорее проскочить бесконечные пески. Внутри пахло раскаленным металлом, угольной гарью и дешевым табаком.
Макар Крылов сидел на жесткой полке, разложив на куске промасленной ветоши разобранный маузер. Его движения были резкими, почти злыми. Щелк — встала на место пружина. Щелк — затвор. Двадцать два года, кожаная тужурка нараспашку, на скулах — упрямые желваки.
Напротив, у столика, расположился Илья Аркадьевич Воронцов. В поношенном, но безупречно чистом льняном костюме и нелепой старомодной панаме, он казался призраком из давно исчезнувшего мира. Бывший следователь сыскной полиции меланхолично помешивал ложечкой чай. Серебряный подстаканник тонко позвякивал в такт вагонной качке.
— Вы, Воронцов, всё чаи гоняете, а вокруг, между прочим, новый мир строится, — Макар с нажимом протер ствол шомполом. — Ваше время ушло. Мы всю эту старорежимную гниль железной метлой выметаем. Классовая борьба не терпит сантиментов! Буржуазия цепляется за свои сундуки, но пролетариат неумолим. Вот приедем в Бухару, я этих недобитков, этого вашего «Лоуренса», быстро к стенке припру. У меня разговор короткий!
Воронцов аккуратно извлек ложечку, положил ее на блюдце и впервые за час поднял взгляд на молодого чекиста. В его выцветших, по-стариковски прозрачных глазах читалась убийственная ирония.
— Железная метла — инструмент, бесспорно, эффектный, Макар… простите, не знаю вашего отчества, — голос Ильи Аркадьевича был тихим, скрипучим, но прорезал стук колес не хуже бритвы. — Только вот мести надо с умом. Иначе вместе с пылью и голову себе оторвете.
— Вы меня учить будете, гражданин бывший? — Крылов угрожающе щелкнул предохранителем.
— Упаси боже. Просто констатирую факты, — Воронцов сделал маленький глоток обжигающего чая. — Вы, юноша, излишне горячитесь, потому что отчаянно хотите доказать начальству свою состоятельность. Вы ведь в Особом отделе без году неделя.
Макар замер. Маузер в его руке дрогнул.
— Что вы несете?
— Я не несу, я смотрю, — Воронцов вздохнул. — У вас на указательном пальце правой руки мозоль. Но не только на сгибе, где ложится спусковой крючок. Характерное огрубение кожи на подушечках среднего и безымянного выдает в вас человека, который еще пару лет назад сутками держал тяжелый слесарный инструмент. Напильник, полагаю. А вот черные, въевшиеся пятнышки у ранта ваших сапог — это не обычная уличная грязь. Это окалина пополам с машинным маслом низкого качества. Такое использовали на Путиловском заводе до девятнадцатого года.
Воронцов откинулся на спинку сиденья, поправив панаму.
— Итого: вы питерский рабочий, выдвиженец. На фронте стреляли много, но опером стали недавно — бумага для вас пока враг пострашнее басмача. Отсюда этот заученный тон из политграмоты. Вы боитесь Бухары, Крылов. Боитесь Востока, потому что там ваши лозунги не работают. И потому Дзержинский прислал со мной именно вас. Я должен думать, а вы — стрелять, когда я скажу.
Лицо Крылова пошло красными пятнами. Он подался вперед, сжимая рукоять пистолета так, что побелели костяшки. В купе повисла тяжелая, звенящая тишина. Слишком легко было сейчас нажать на спуск и списать всё на «попытку к бегству» классового врага.
Но Макар вспомнил приказ. Убитый связной ОГПУ. Золото эмира. Британский шпион, которого нужно взять живым.
Чекист шумно выдохнул, с силой вогнал пистолет в деревянную кобуру-приклад и бросил ее на полку.
— Если вы, Воронцов, попытаетесь меня предать или сбежать к англичанам — пристрелю лично, без трибунала, — процедил Крылов.
— Договорились, — едва заметно улыбнулся Илья Аркадьевич, снова берясь за подстаканник. — А пока мы друг друга не перестреляли, расскажите-ка мне еще раз, что именно нашли в карманах убитого связного. И постарайтесь без цитат из Карла Маркса. Дело у нас, Макар, предстоит дьявольски тонкое.
Поезд дал протяжный гудок, въезжая в бескрайние пески Туркестана. Искра взаимной неприязни, вспыхнувшая в тесном купе, намертво спаяла этих двоих. Впереди их ждала Бухара.
