Чужое лицо. Часть 4. Список
Блокнот был новый, в клетку. На первой странице Марина написала имя мужа и задумалась, что писать дальше.
За окном лёг первый снег. Лёг ночью, тихо, и к утру двор стоял белый, ровный, ещё не истоптанный. Свет от него шёл в кухню чистый, нездешний.
Марина сидела за столом, грела ладони о кружку. Кофе остывал. Часы тикали в комнате, и каждый их щелчок ложился в тишину отдельно.
«Антон», написала она вверху страницы. Подумала. Ниже, в столбик, помельче: рост, борода, рубашка в клетку. Тяжёлые шаги. Запах.
Перечитала.
Получился человек, разобранный на части. Как опись имущества. Вот рост, вот борода, вот как пахнет куртка с мороза. Собери и узнаешь.
Она знала, зачем это нужно. Без списка не выходило. В голове приметы путались, наслаивались, и в нужную секунду она не могла вспомнить, по чему именно вычислять, кто перед ней. А на бумаге всё стояло по местам, твёрдо, надёжно. Бумага не подводила.
Марина перевернула страницу. «Мама», вывела сверху. И пошло легче: громкий голос, духи те самые, с молодости, кофта вязаная, очки на цепочке. Мать собиралась из примет охотнее всех, она была вся приметная, шумная, заметная.
Третья страница. «Катя». Тут Марина усмехнулась и написала честно: цвет волос непостоянный, не опора. Смех. Серьги-кольца. Машет руками, когда говорит.
Дальше шли коллеги, соседи, дальняя родня. Марина писала и чувствовала, как из этого складывается какая-то опора под ногами. Можно жить. Можно выйти из дома и не пропасть, если носить с собой вот это, в клеточку.
Снег за окном лежал нетронутый. По нему ещё никто не прошёл.
* * *
Вечером Антон увидел блокнот.
Он лежал на кухонном столе, раскрытый, Марина отлучилась в ванную. Антон проходил мимо с кружкой, и взгляд сам зацепился за её почерк, мелкий, ровный, редакторский.
Он не собирался читать. Но увидел сверху своё имя.
Поставил кружку. Наклонился.
«Антон. Рост 186. Борода. Рубашка в клетку. Тяжёлые шаги, притопывает на повороте. Запах: мороз, бензин, его куртка».
Антон стоял и смотрел.
Вот, значит, как. Вот по чему она его теперь собирает. По росту. По бороде. По тому, как пахнет куртка. Семь лет вместе, и он ужался до строчки в клеточку, до набора примет, по которым его опознают, как опознают пальто на вешалке в гардеробе.
В горле встало что-то сухое.
Он понимал умом, что злиться не на что. Что список этот не от нелюбви, а наоборот, от того, что она цепляется за него всеми силами, какие остались. Что без этой бумажки ей хуже. Умом всё понимал.
А внутри сидела обида, тупая, стыдная, и не уходила.
Из ванной донёсся шум воды. Антон выпрямился, отошёл от стола. Взял кружку.
Когда Марина вернулась, он стоял у окна, спиной, смотрел во двор на тёмный уже снег.
– Чего ты там? – спросила она.
– Снег идёт, – сказал Антон.
Снег не шёл. Двор стоял тихий, белый, без движения. Но Марина не видела его лица, не видела, что он смотрит в одну точку, и поверила.
* * *
В среду Марина поехала на работу.
Семён Аркадьевич, шеф, предложил вариант с домом: тексты можно править и удалённо, никто не гонит. Но Марина хотела попробовать сама. Засесть дома значило сдаться, признать, что всё, отрезано. А она ещё не была готова отрезать.
Издательство сидело в старом здании в центре, на третьем этаже. Лестница со стёртыми ступенями, запах казённой краски и бумаги. Марина поднялась, толкнула знакомую дверь.
И сразу поняла, что зря.
Большая комната, столы в два ряда, мониторы, бумаги стопками. Всё на местах, всё знакомое. А люди за столами незнакомые все до одного.
Она знала, что вот тут, у окна, сидит Ритуля. Что в углу Лёша из вёрстки. Что напротив новенькая, пришла перед самой болезнью Марины. Знала умом. А глянуть и сказать, кто есть кто, не могла. Лица плавали, не складывались, менялись местами.
– Мариночка! – подхватился кто-то от окна, и по голосу, по этому «солнышко» на бегу Марина узнала Ритулю. – Солнышко, вышла! А мы все так за тебя переживали, так переживали, я прям места себе не находила.
Ритуля обняла её, тёплая, мягкая, пахнущая каким-то сладким кремом. Затараторила, не давая вставить слова. И Марина по голосу, по объятию, по болтовне держалась, как за поручень. Ритулю она опознала.
А дальше пошло хуже.
– Тебе сюда, на твоё место, всё как было, никто не трогал, – вела её Ритуля. Подвела к столу. За соседним сидела женщина, подняла голову, улыбнулась.
– С возвращением, – сказала женщина приветливо.
Марина застыла. Голос незнакомый, и лицо незнакомое. Кто это, новенькая? Или кто-то, кого она знает сто лет, просто не узнаёт?
– Спасибо, – выговорила Марина осторожно, ровным голосом, каким говорят с тем, кого боишься обидеть, не вспомнив.
Села за свой стол. Включила компьютер. Руки помнили всё: где мышка, где лежат красные ручки, как открыть рабочую папку. Тут память была цела, тут она была прежней Мариной, редактором, который вычитал сотни рукописей.
Но вокруг сидели чужие, и она не знала, кто из них кто.
К обеду стало ясно: Ритуля рассказала всем.
Не со зла, нет. По доброте, по своей тараторящей жалостливой натуре. «У Мариночки беда, она теперь лиц не узнаёт, вы уж с ней поласковее». И теперь к Марине подходили по очереди, заглядывали в глаза, говорили медленно и слишком ласково, как с больной.
– Марин, это я, Лёша, помнишь меня? – Парень из вёрстки наклонился, и в голосе было такое осторожное сочувствие, что хотелось провалиться.
– Помню, Лёш. Конечно помню.
– А меня? Меня узнаёшь? – Кто-то ещё, она не разобрала кто.
Марина улыбалась, кивала, отвечала. А внутри росло одно: она тут экспонат. Не редактор Марина, которая вернулась к работе. А несчастный случай, на который сбегаются посмотреть, потрогать, поохать. Бедная Мариночка, надо же, лиц не узнаёт.
Под столом она царапала ногтем край столешницы. Улыбка держалась ровно.
К концу дня её позвал Семён Аркадьевич.
Кабинет у него был тесный, заваленный гранками. Сам он сидел за столом, сухой, прямой, в очках. Голос Марина узнала, низкий, без интонаций, она его всегда узнавала.
– Садитесь, Марина Сергеевна.
Она села.
– Как первый день? – Он смотрел на неё прямо, не отводя, без этой ласковой жалости, и за одно это Марина была ему благодарна.
– Работается нормально, – сказала она. – Тексты вижу. С остальным сложнее.
– Я видел, как на вас весь этаж сегодня ходил смотреть. – Он чуть поморщился. – Глупость человеческая. Извините за них.
Марина промолчала.
– Слушайте по делу. – Семён Аркадьевич сцепил руки на столе. – Редактору не обязательно сидеть тут. Текст он текст и есть, хоть на бумаге, хоть в файле. Будете брать рукописи домой, сдавать в срок. Зарплата та же. Сюда по необходимости, на летучку раз в месяц.
Это было то, чего она боялась и чего, как теперь поняла, хотела.
– То есть из дома.
– Из дома. – Он снял очки, потёр переносицу. – Не из жалости, Марина Сергеевна, не подумайте. Мне нужен редактор, а не цирк на этаже. Вы редактор хороший. Где вы текст правите, мне всё равно. А вам, я смотрю, тут не работается, а мучается. Вот и не мучайтесь.
Марина кивнула. В горле опять встало.
– Спасибо, Семён Аркадьевич.
– Не за что. С понедельника пришлю первую рукопись.
Она вышла из издательства в ранние сумерки. Снег под фонарями был жёлтый, истоптанный за день. И в ней мешались две вещи разом. Облегчение, что не надо больше под эти взгляды. И поражение, потому что вот так, тихо, без боя, её жизнь ужалась ещё на один размер. Был выход в люди, на работу, к столу у окна. Стало: дом, рукописи, файлы.
Марина шла к остановке и думала, что её мир сжимается, комната за комнатой.
* * *
В субботу она поехала к матери.
Вера Павловна жила в соседнем районе, в той же квартире, где Марина выросла. Знакомый подъезд, знакомая дверь, обитая старым дерматином. Марина поднялась, позвонила.
И ещё с порога что-то было не так.
Пахло из квартиры странно. Не маминым обычным, не пирогами и валерьянкой. Пахло горькой травой, дымом, чем-то церковным, восковым.
– Мариночка! – Мать втянула её внутрь, голос громкий, но какой-то возбуждённый, заговорщицкий. – Ну наконец, я уж заждалась. Раздевайся, проходи, у меня тут… у меня хорошо, ты увидишь.
В комнате горела свеча. На столе, застеленном белым полотенцем, лежали пучки сушёной травы, стояла плошка с чем-то тёмным. И в кресле сидела незнакомая женщина в платке, немолодая, с тяжёлым неподвижным лицом. Голос Марина не знала, лица не видела, и от этого стало совсем не по себе.
– Вот, – зашептала мать, подталкивая Марину вперёд. – Это Зоя Тихоновна. Она людей поднимает, ей со всего города едут. Я ей всё про тебя рассказала. Она поможет, Мариночка, ты только дайся, поверь.
Женщина в платке поднялась. Заговорила нараспев, тягуче, что-то про порчу, про испуг, про то, что надо снять и отчитать.
Марина смотрела на свечу, на траву, на эту чужую женщину. И внутри поднималось холодное, твёрдое.
– Мам, – сказала она тихо. – Что это.
– Это лечение, доченька! – Вера Павловна всплеснула руками. – Раз врачи твои руками разводят, раз они ничего не могут, надо другое искать. Зоя Тихоновна вон скольких на ноги…
– Мам.
– Ты сядь, она тебя травкой попоит, водичкой умоет наговорённой…
– Мама! – Марина повысила голос, и свеча колыхнулась. – Прекрати. Сейчас же.
В комнате стало тихо. Женщина в платке поджала губы.
И тут Марину прорвало. Всё, что копилось, что она держала ровной улыбкой в офисе, что глотала по ночам, рядом с отвернувшимся к стене мужем, всё вышло разом.
– Это не порча, мама! Это не испуг, не сглаз, не бабкины травы! У меня в мозгу участок сгорел, понимаешь, участок, который лица собирает. Его воспалением сожгло. Это не лечится водичкой! Это вообще, может, никак не лечится, мне врач прямо сказал! А ты привела какую-то… какую-то…
Она задохнулась, не находя слова, не желая при чужой женщине говорить грубое.
Вера Павловна стояла бледная, прижав руки к груди.
– Я ж как лучше, – проговорила она. – Я ж не могу так сидеть и смотреть, как ты… Я мать. Мне надо хоть что-то делать.
– Делать! А спросить меня не надо? Притащить в дом эту торговку травой и не спросить, хочу ли я!
– Мариночка…
– И знаешь что? – Марину несло, и она уже не могла остановиться, хотя где-то на дне понимала, что бьёт по больному. – Ты ведь не меня лечишь. Ты себя успокаиваешь. Чтоб не так страшно было. Чтоб казалось, будто делаешь что-то.
Это попало. Мать дёрнулась, как от пощёчины. Лицо у неё, которое Марина не видела, наверное, сморщилось, потому что голос пошёл вверх, задрожал.
– Да как ты… Я ночами не сплю! Я всё о тебе! А ты… ты на меня смотришь как на чужую! Я тебе родную мать привожу, а для тебя я кто? Пустое место? Тётка какая-то, которую ты в упор не признаёшь?
И вот оно. То, что под всем этим лежало. Не травы, не знахарка. А то, что дочь смотрит на неё и не узнаёт. Что мать для неё стала таким же чужим лицом, как все.
Марина это услышала. Поняла. Но остановиться уже не смогла.
– Я не вижу твоего лица, мама. Не вижу. И от твоих свечек оно не появится.
Она развернулась и пошла в прихожую. Натянула куртку, путаясь в рукавах. За спиной мать что-то говорила, не то звала, не то плакала, Зоя Тихоновна гудела своё.
Марина вышла, хлопнула дверью.
* * *
На улице её охватило морозом.
Снег скрипел под ногами, сухой, январский почти, хотя был только декабрь. Фонари горели жёлто. Марина шла к остановке быстро, зло, и злость грела не хуже куртки.
Потом злость стала остывать. И под ней проступило другое.
Мать паникует. Не от глупости, не от тёмности. От того, что любит и ничего не может. Сидит у себя в квартире одна, представляет дочь, которая её не узнаёт, и сходит с ума от бессилия. И хватается за первое, что обещает помощь, хоть за траву, хоть за бабку, хоть за чёрта, лишь бы не сидеть сложа руки.
А она, Марина, наорала. Сказала «ты себя успокаиваешь», ударила в самое.
Марина остановилась под фонарём. Снег падал редкий, садился на рукав, не таял.
Достала телефон. Постояла, держа его в озябшей руке. Набрала мать.
Долго шли гудки. Потом щёлкнуло.
– Алло. – Голос у матери был тихий, мокрый, совсем не учительский.
– Мам. Это я.
– Я знаю, что ты, – сказала Вера Павловна. И всхлипнула. – У меня высветилось.
– Мам, прости меня. Я наговорила. Не надо было так.
В трубке молчали, только дыхание, прерывистое.
– Зою Тихоновну я отправила, – сказала наконец мать. – Деньги ей отдала, чтоб ушла. Ну её.
– Мам.
– Ты только не злись на меня, Мариночка. Я ж правда не понимаю ничего в этом твоём. Участок какой-то сгорел. Я ж учительница начальных классов, я в мозгах не разбираюсь. Я думала, ну а вдруг. Вдруг поможет.
Марина прижала телефон плечом, спрятала озябшую руку в карман.
– Не поможет, мам. Травы не помогут. Но мне можно помочь по-другому.
– Как? – И в этом «как» было столько надежды, что у Марины защипало в носу. – Ты скажи, я всё сделаю. Я что хочешь.
– Можно меня научить тебя узнавать. По-настоящему. Не лицом. Я придумала способ, с приметами. Голос, кофта, как ты ходишь. Если ты, например, будешь носить что-то одно приметное, я тебя везде вычислю. Хоть в толпе.
Мать притихла, слушая.
– Платок, – сказала она вдруг. – У меня есть платок зелёный, помнишь, ты мне дарила. Я его буду носить. Всегда. Чтоб ты издали видела, зелёный, значит мама.
– Вот, – сказала Марина, и голос у неё дрогнул. – Вот, мам. Это работает. Это лучше всех Зой Тихоновн.
– Зелёный платок, – повторила Вера Павловна, точно записывая. – Так, я поняла. Зелёный платок. Я буду.
Они поговорили ещё. И когда Марина отключилась, ей было легче, чем все эти дни. Что-то сдвинулось. Мать впервые не лечила её любовью, не душила заботой, а слушала и училась.
Снег шёл тихо. Марина дошла до остановки, и подошёл троллейбус, тёплый, светлый изнутри.
* * *
Катя приехала в воскресенье. На этот раз позвонила заранее, как обещала.
– Я брюнетка теперь, имей в виду! – крикнула в трубку. – Перекрасилась обратно. Так что ищи брюнетку с пакетом, не пугайся.
Марина встретила её уже без той заминки, что в прошлый раз, держа в голове: брюнетка, голос, серьги. Открыла дверь, и правда, темноволосая, и сразу Катин смех, Катины кольца в ушах.
– Видишь, я предупреждаю, как культурная, – Катя разулась, прошла на кухню. – Слушай, я тебе придумала. Всю неделю думала, прям загорелась.
Она вывалила на стол пачку фотографий, цветные стикеры, маркеры.
– Значит так. Лица тебе не работают, фотки лиц бесполезны, я поняла. Но! – Катя подняла палец. – Тебе работают штуки. Контекст, ты говорила. Вот и давай сделаем альбом не лиц, а штук.
Марина взяла фотографию. Не поняла.
– Смотри. – Катя разложила снимки. – Вот это не «лицо Кати». Это я в моём красном пальто, которое ты знаешь. Подписываем: красное пальто, кольца, брюнетка на этой неделе, Катя. Вот это не «лицо мамы». Это зелёный платок и вязаная кофта, мама. Вот Антон, клетка и борода. Ты листаешь не лица, а приметы, связанные с человеком. Поняла идею?
Марина смотрела на разложенные фотографии, на Катины стикеры, и до неё доходило.
– То есть как шпаргалка. Но не на лица.
– Именно! Шпаргалка на людей через их штуки. – Катя была довольна собой, сияла. – Лица выкидываем, они враньё, они тебя путают. Берём то, что не меняется. Ну, или почти. – Она хмыкнула. – Я-то меняюсь, зараза. Но я завязала с этим, видишь, вернула свой цвет, теперь буду как все нормальные люди, при одном цвете.
– Ты ради меня цвет вернула?
– Ой, да ладно. – Катя махнула рукой, отвернулась к чайнику, и Марина по этому жесту, по тому, как подруга вдруг засуетилась, поняла, что да, ради неё. – Просто надоело краситься. Дорого, между прочим.
Они сели разбирать фотографии. Катя тараторила, подписывала стикеры крупными буквами, смеялась над своими же подписями. «Красное пальто, ор, серьги». «Это Ритка с работы, вечно в розовом, ласковая до ужаса, обнимет и заговорит до смерти».
И впервые за долгое время Марина почувствовала не жалость к себе, а что-то вроде азарта. Это была не болезнь, над которой охают. Это была задача. Со своими ходами, со своими решениями. И рядом сидела подруга, которая не плакала, а придумывала.
Они проработали до вечера. Получился альбом, толстый, цветной, нелепый и родной. Где не было ни одного лица, а были пальто, платки, кофты, серьги, бороды, и за каждой приметой стоял живой человек.
Поздно вечером Марина забыла блокнот на кухонном столе.
Тот самый, в клетку. Ушла спать, закрутилась, оставила раскрытым.
Антон вышел на кухню за водой. Свет не включал, и так с улицы от снега было светло. Увидел блокнот. И, сам не зная зачем, взял.
Перелистнул. Мама, зелёный платок. Катя, непостоянный цвет. Семён Аркадьевич, голос. Страница за страницей, люди, разобранные на приметы.
Дошёл до своей.
«Антон. Рост 186. Борода. Рубашка в клетку. Тяжёлые шаги, притопывает на повороте. Запах: мороз, бензин, его куртка».
Он уже видел это. Знал, что там. И всё равно стоял, читал.
А под списком, в самом низу страницы, было дописано. Другой ручкой, синей, видно, позже, отдельно. Её рукой, но торопливее, мягче.
«А ещё он остаётся».
Антон смотрел на эту строчку долго.
Потом закрыл блокнот. Положил, как лежал. И Марина, уже засыпая в спальне, услышала, как тихо, стараясь не шуметь, открылась и закрылась дверь в гараж.
Если понравилось, поддержите новый канал подпиской.