Возможно, для благообразной отчетности ко Дню русского языка следовало бы заявить, что мое нетривиальное отношение к литературе перевернул Достоевский с его удушливым «Идиотом» (он как-то ближе мне по личной философии). Или, на худой конец, ироничный и пахнущий степным ветром и путешествиями в поисках настоящей жизни «Золотой теленок». Но оставим кокетство. Я буду ближе к вечной классике и остановлюсь на «Мастере и Маргарите». Именно так я отвечу на вопрос о книге, ставшей для меня личным камертоном и, возможно, сформировавшей мой литературный вкус.
Жизнь цитат, или хроники ментального примуса
Внимательные читатели канала наверняка замечали, что в моих текстах то и дело проскакивают цитаты, бесцеремонно выдранные из булгаковского контекста.
«Не шалю, никого не трогаю, починяю примус, — недружелюбно насупившись, проговорил кот, — и еще считаю своим долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное».
Или вот — идеальное, легальное и чертовски элегантное оружие против буйных авторов в комментариях:
«Вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?»
Ну а вселенское «Аннушка уже разлила масло» — это вообще абсолютный эталон любого причинно-следственного бреда, с которым мы сталкиваемся ежедневно. Отличный, к слову, лид для разговора, который оборвется на самом интересном месте, но обязательно прорастет метастазами в будущем.
Если хотите, стилистические гены Булгакова, по моему скромному мнению, вовсю гуляют у другого нашего «нетрезвого классика» — Венички Ерофеева.
Как вам: «…от нее нет средств, нет никакого спасения…»?
Среднестатистический обыватель решит, что это очередное похмельное размышление Венички, затерявшееся в паутине бытия. Но нет. Это тоже наш не менее несравненный Михаил Афанасьевич.
Классика влияния: кусать локти или признавать авторитеты?
Мне могут парировать: мол, швыряться цитатами из великих — это дешевая попытка казаться умнее и играть на известных триггерах. По мне же, цитирование любимых авторов — чистый акт признания мощи их слова. Это не преступление и не попытка нацепить чужую маску.
Глупо утверждать (на такое способен разве что законченный безумец), будто человек может сформироваться в стерильном вакууме. Без чужого влияния из нас получился бы весьма странный субъект, далекий от реальности так же, как вымысел иного графомана-фантаста, не владеющего элементарной физикой. Впрочем, можно ли говорить о физике в данном контексте?
Между тем способность к абстрактному образному мышлению дарует нам оружие похлеще гётевского «Фауста». Именно на этом топливе создавались миры, которыми мы упивались в детстве и продолжаем согреваться сейчас. «Двадцать тысяч лье под водой», «Маленький принц», «Вий» и, конечно, «Мастер и Маргарита» — это чистая магия, способность автора швырнуть нас в пространство, полностью оторванное от реальности, но умудряющееся жить по ее законам.
Правильные книги, вовремя застрявшие в голове — это «Кин-дза-дза» нашей жизни. Семечко, брошенное в нутро, которое раз за разом дает дикие, но сочные плоды. В юности роман Булгакова будоражит воображение полетами на боровах и плясками обнаженных ведьм у костра, а говорящий кот кажется идеальным собеседником. Но время идет, и эти тексты раскрываются внутри тебя новыми смыслами. Ты начинаешь понимать то, что раньше просто созерцал. А книги, прошедшие мимо, больше не аукнутся — ни в душе, ни в сознании.
Фантазия и реальность: трамвай, которого не было
Выдумать любую дичь — ума много не надо. Достаточно послушать современных коучей, выдающих на-гора тонны словесного мусора, далекого от здравого смысла. Вселенная, конечно, услышит ваш скрежет зубовный, и вы даже получите искомое… если только не сточите последние зубы о гранит их дурацких манифестов.
Для меня ценность любой авторской фантазии заключается в её осязаемости. В том, что я могу её примерить на себя, увидеть, потрогать. Когда выдумка переплетается с реальностью настолько плотно, что ты веришь: этот чертов трамвай, громыхающий по Патриаршим, действительно существовал. Даже если его там никогда не было.
Кстати, в 1987 году булгаковед Борис Мягков все же «нашел» призрачные следы тех самых рельсов, но сделал это с помощью таких метафизических опытов, которые не подтвердит ни один архивный документ. Впрочем, коты тоже разговаривают далеко не со всеми — это я вам как житель города котов говорю, разбираясь в вопросе не меньше, чем Матроскин в искусстве поедания бутербродов.
Возможно, именно поэтому я все чаще обретаюсь в кошачьем царстве Зеленоградска. И возможно, именно поэтому всегда недолюбливал пресные, нравоучительные кирпичи авторов, которых принято чинно именовать «столпами русской классики». Мой мозг охотно соглашается на тонкую ментальную петлю, соединяющую сталинскую Москву и Ершалаим, но мгновенно засыпает от прописных истин и рафинированных соплей.
В свое время Сергей Литвинов в статье «По следам Берлиоза» выдал отличный финал, который идеально подытожит и мою мысль о том, почему эта книга возвращается ко мне снова и снова:
«Так-то оно, конечно, так, если воспринимать "Мастера и Маргариту" исключительно рассудком. А если роман найдет тропинку и к сердцу, то, придя на Патриаршие и сев на ту самую скамейку, где велся спор о Христе, волей-неволей почувствуешь причастность к описанным событиям, а это в свою очередь порождает желание еще глубже погрузиться в роман и задуматься о том, что же пытался сказать миру Булгаков. И каждый услышит что-то свое».