Многие, оказавшись наконец в более или менее спокойной, устойчивой и человечески устроенной жизни, почему-то не выдыхают, не расправляют внутренние плечи и не начинают в ней просто жить, а, наоборот, слегка напрягаются, настораживаются и как будто ждут, что сейчас из-за угла выйдет что-то неприятное.
Мой папа всегда напевал "После радости неприятности по теории вероятности". Ну и, когда я уж слишком шалил, смотрел на меня и говорил что-то типа: "Кто-то слишком много смеется, как бы кому-то не пришлось плакать". Хотел он, надо понимать, только хорошего, он очень меня любил. Но сам по себе смысл этой фразы - ужасен. Детский ум же не понимает метафор и аллегорий, для него все сказанное ПАПОЙ - чистая правда.
Вроде бы все хорошо: никто не кричит, не рушится, не отнимает, не требует немедленного героизма, деньги более или менее есть, отношения не штормит, работа не превращается ежедневно в маленькую гражданскую войну, а внутри почему-то не покой, а тихое, привычное, почти домашнее недоверие. Слишком тихо. Слишком ровно. Слишком хорошо. Наверное, сейчас что-то случится.
Иногда даже хочется, чтобы уж наконец случилось. "Лучше ужасный конец, чем ужас без конца". Уже бы случилось - и вроде все нормально, все уравновесилось и сбалансировалось
Если смотреть только на уровень личной психологии, это легко назвать тревожностью, привычкой к стрессу или неумением расслабляться. И все это, конечно, бывает. Но мне кажется, что есть еще и более глубокий слой, без которого многое в этой тревожной настороженности просто не понять. Особенно если не жил в СССР. Хотя... уж кто в этом мире страдал, так это евреи. Богоизбранный же, блин, народ. Но у них, как раз есть идея "осим хаим", то есть "делаем жизнь", наслаждаемся текущим. И у шведов есть такая идея и у голландцев и у финнов. Но вот у нас как-то... Все сконцентрировалось
Когда за спиной у страны несколько революций, гражданская война, большой террор, доносы, конфискации, аресты, дефицит, внезапные обрушения привычного порядка и очень длинная привычка жить настороже, психика нескольких поколений подряд усваивает довольно суровую, но в тех обстоятельствах вполне разумную истину: если все спокойно, это не значит, что опасность ушла. Это значит, что она, возможно, просто еще не показалась.
И вот это знание, глубоко прошитое в системе, никуда не девается. И не важно, какой век на дворе, какая страна за окном и что написано в свежей банковской выписке. Человек может уехать, выучить другой язык, начать новую профессию, окружить себя вполне доброжелательными людьми и все равно внутренне оставаться существом, которое не слишком доверяет покою. Потому что покой для него не норма, а пауза между неприятностями.
Я это на себе испытал, живя в очень доброй и безопасной Австралии. Понадобилось не только время (время вообще-то такие вещи не очень-то лечит), понадобилась большая работа с собой.
Многим трудно не только сохранить хорошее, но и вообще поверить, что оно может быть устойчивым. Хорошие отношения кажутся временной удачей. Деньги на счете вызывают не только радость, но и желание срочно их куда-нибудь пристроить, пока не поздно.
Отсутствие конфликта воспринимается не как здоровье, а как подозрительное затишье. И даже собственное счастье человек нередко проживает как-то боком, не полностью опираясь на него, словно из внутренней вежливости перед судьбой не стоит слишком уж устраиваться удобно.
Здесь очень важно не ругать себя за эту настороженность и вообще ее не объяснять себе. Она просто есть, это правда, это моя часть. Это очень старая система выживания, когда-то действительно умная и полезная. И, возможно (ох уж эта моя привычка к настороженности) она может еще пригодиться.
Мой младший, когда нас третий день заметало снегом в палатке на 4000 метров на Белухе, как-то совершенно справедливо заметил, что мы с ним оба - уникальные "машины для выживания".
Взрослая работа здесь начинается не с бодрого приказа немедленно расслабиться, а с более тихого и уважительного движения. Сначала стоит увидеть, эту испуганную настороженную часть. Просто пообщаться с ней.
Это кажется невероятным, но можно просто попросить ее ненадолго выйти из своего тела и оказаться рядом. Пообещав, что она всегда может вернуться. Может и не с первого раза, но она поверит. Потом сказать ей спасибо. Может быть, сказать, что она очень устала и спросить "какого ребенка ты защищаешь". И тихонько рассказать ей, что ребенок вырос и страна другая и время другое. Это не личная поломка, а старая настройка. А потом уже можно понемногу, почти по-домашнему, учиться жить иначе, замечая, что иногда спокойствие это не ловушка. Иногда это просто жизнь, которая наконец перестала все время требовать от человека военной формы.
