###История трёх женщин одного рода
##I.Марьяна говорит
Есть истории которые приходят сами.
Не человек приносит — история приходит. Садится рядом, молчит, ждёт пока заметишь. Потом — разворачивается. Медленно, как разворачивается письмо которое долго лежало сложенным.
Эту историю принесла Нина.
Пришла в августе — жаркий был август, душный. Села за стол, выпила два стакана воды не отрываясь, потом посмотрела на меня и сказала:
— Марьяна. Мне надо рассказать вам про мою бабку. Иначе я лопну.
— Рассказывай, — сказала я.
И она рассказала.
---
##II.Бабка Евдокия
Бабку звали Евдокия Матвеевна.
Но никто так не звал — все звали Дуся. Дуся была женщиной крупной, громкой, с руками которые умели всё и мнением которое не спрашивали но получали всегда. Она заполняла собой любое пространство — не специально, просто так получалось. Входила в комнату и комната сразу становилась другой. Теплее, теснее, живее.
Родилась в деревне, жила в деревне, умерла в деревне — восьмидесяти девяти лет, в своей постели, с папиросой в зубах. Папиросы она курила с семнадцати лет, врачи говорили — бросьте, она говорила — не ваше дело. Пережила всех врачей.
Знала она — много. Травы, заговоры, как принять роды и как проводить в последний путь. К ней ходили — из своей деревни и из соседних. Она не отказывала и денег не брала — брала что дают. Дают яйца — яйца. Дают сало — сало. Однажды дали козу — взяла козу. Коза потом жила у неё десять лет и имела характер хуже Евдокии.
Про домового она говорила просто:
— Митрич у меня. Старый, вредный, но свой.
Митрич жил за печкой. Пакостил иногда — прятал Евдокиины папиросы, она искала, ругалась в сторону печки, он возвращал. Это была у них игра. Старая, привычная, обоим нравилась.
— Дуся, — говорили соседки. — Неужели не страшно с ним?
— С Митричем? — удивлялась Евдокия. — Он меня старше. Я его уважаю а он меня терпит. Живём.
Соседки качали головами.
Евдокия курила и смотрела на них с высоты своего роста и своего мнения.
---
##III.Мать Валентина
Дочь Евдокии — Валентина — уехала в город в восемнадцать лет.
Уехала решительно, с одним чемоданом и твёрдым намерением жить нормально. Нормально — это значит без деревни, без знахарства, без домового за печкой, без соседок которые ходят за советом и без козы с характером.
В городе Валентина выучилась на инженера, вышла замуж за хорошего человека, родила Нину, жила правильно и современно.
Но кое-что взяла с собой.
Не специально. Само поехало.
Во-первых — руки. Евдокиины руки, точная копия — большие, сильные, умелые. Валентина этих рук стеснялась в молодости — не дамские, говорила. Потом перестала стесняться.
Во-вторых — чутьё. Она знала когда человеку плохо — ещё до того как он сам понимал. Знала когда врут. Знала когда в доме что-то не так — атмосфера, она говорила, просто атмосфера.
В-третьих — и это она не признавала вслух никогда — она разговаривала с квартирой.
Не громко. Не при людях. Но — разговаривала.
— Ну и что ты скрипишь, — говорила она ночью когда что-то скрипело. — Тихо, все спят.
Скрип прекращался.
— Случайность, — говорила она утром если Нина спрашивала.
Нина с детства замечала — у них в квартире теплее чем у других. Не температура — что-то другое. Гости это чувствовали, говорили: уютно у вас. Валентина говорила: просто убираю хорошо.
Один раз Нина спросила прямо:
— Мам. У нас домовой есть?
Валентина посмотрела на неё строго.
— Нина. Мы живём в городе. В многоквартирном доме. Какой домовой.
— Ну я чувствую что кто-то есть.
— Это батареи, — сказала Валентина. — Старые, шумят.
И ушла на кухню.
Нина слышала как она там что-то говорит тихо.
Батареи не шумели — лето было.
---
##IV.Нина
Нине было тридцать восемь лет когда умерла Евдокия.
Нина приехала на похороны — первый раз в деревню, она там почти не бывала. Деревня встретила её запахом трав и любопытными взглядами — городская, Дусина внучка, надо же.
После похорон осталась на три дня — разобрать вещи.
Вещей было много. Евдокия ничего не выбрасывала — берегла. Пятьдесят лет берегла. В сундуках, в шкафах, в каких-то коробках коробочках мешочках.
Нина разбирала и думала — вот жизнь. Вот вся жизнь человека — по сундукам.
На второй день нашла тетради.
Толстые, потрёпанные, с твёрдыми обложками — штук двадцать. Открыла первую. Почерк — крупный, уверенный, с нажимом.
Читала до утра.
---
##V.Что было в тетрадях
В тетрадях была — жизнь.
Не дневник в обычном смысле. Евдокия писала как говорила — без предисловий, сразу по делу. Записи о травах — какая когда собирать, как сушить, от чего. Записи о людях — кто приходил, с чем, что помогло. Заговоры — старые, некоторые Нина не понимала, язык другой почти.
И между всем этим — разговоры с Митричем.
Именно так — Евдокия записывала свои разговоры с домовым. Что говорила она, что отвечал он — по-своему, не словами, но она понимала и записывала.
*Митрич сегодня недоволен. Говорит — приходила женщина нехорошая, принесла что-то с собой. Я и сама видела. Выпроводила.*
*Митрич спрятал мои папиросы снова. Говорит — вредно. Я говорю — сам вредный. Он говорит — это другое. Мы поругались. Папиросы нашлись под подушкой.*
*Митрич тоскует. Говорит — скоро уйду. Я говорю — не выдумывай. Он говорит — не выдумываю, чувствую. Я говорю — ну и я скоро уйду, будем вместе тосковать. Помолчали. Стало лучше.*
Нина читала и смеялась — и плакала — и снова смеялась.
Это была её бабка. Живая, настоящая, со всем своим характером и Митричем и папиросами.
В самой последней тетради — последняя запись, почерк чуть слабее:
*Нина приедет. Внучка. Я её мало знала — Валька увезла. Но чувствую — наша. По женской линии идёт. Пусть Митрич сам решит — показаться или нет. Он знает.*
Нина сидела с тетрадью и смотрела в угол за печкой.
— Митрич, — сказала она тихо. Первый раз в жизни — вслух, не стесняясь.
Из угла — тепло. Медленное, осторожное. Как выходит тот кто долго ждал но не был уверен.
— Я Нина, — сказала она. — Дусина внучка.
Тепло стало ближе.
— Она про тебя писала, — сказала Нина. — Много. — Пауза. — Ты скучаешь?
Половица скрипнула. Тихо. Честно.
У Нины защипало в носе.
— Я тоже, — сказала она. — Хотя почти не знала её. Странно — да?
Тепло рядом.
Нина сидела в бабкиной избе, с бабкиными тетрадями на коленях, и разговаривала с бабкиным домовым — и это было самое естественное что она делала за последние много лет.
---
## VI.Марьяна слушает
Здесь Нина остановилась.
Выпила ещё воды. Посмотрела на меня.
— Я позвонила маме, — сказала она. — Рассказала про тетради. Про Митрича. Мама молчала долго. Потом сказала — я знала. Всегда знала что у бабки кто-то есть. Просто делала вид что не знаю.
— Почему делала вид? — спросила я.
— Говорит — боялась. Что если признать — надо будет жить с этим. А она хотела просто жить. Нормально. По-городскому.
Я кивнула.
— А ты?
Нина посмотрела на меня — и улыбнулась. Широко, по-евдокииному — я её никогда не видела, но почему-то была уверена что именно так.
— А я взяла тетради, — сказала она. — И Митрича.
— Как — взяла Митрича?
— Ну попросила. Сказала — Митрич, изба продаётся, чужие люди придут. Хочешь — переезжай со мной. Он подумал.
— И?
— Переехал, — сказала Нина просто. — У меня теперь в квартире тепло. Кот его принял сразу. И папиросы мои прячет — я не курю, но он всё равно прячет. Привычка наверное.
Я засмеялась.
— Нина. А зачем ты пришла ко мне?
Она подумала.
— Хотела рассказать, — сказала она. — Кому-то кто поймёт. Мама слушает но смотрит виновато — как будто её вина что поздно узнала. Подруги смеются. А мне важно было — рассказать и чтобы это было нормально.
— Это нормально, — сказала я.
— Я знаю, — сказала она. — Теперь знаю.
---
## VII.Что передаётся
Они ушли вечером — Нина и Митрич который пришёл с ней, я чувствовала.
Тимоша мой его принял спокойно — домовые умеют. Кивнул по-своему, Митрич кивнул в ответ. Взрослые духи, без лишних церемоний.
Я сидела после их ухода и думала об этой истории.
О трёх женщинах.
Евдокия — взяла всё, жила полностью, не боялась. Валентина — взяла половину, вторую спрятала, боялась. Нина — взяла всё обратно. С тетрадями, с Митричем, с пониманием что это — её.
По женской линии.
Не передаётся — возвращается. Это разные вещи. Передают намеренно. Возвращается само — когда время пришло, когда человек готов, когда бабка написала в последней тетради: *наша, пусть Митрич сам решит.*
Митрич решил.
Правильно решил.
Знает в людях толк — за восемьдесят с лишним лет научился.
---
## VIII.Что Нина нашла ещё
Это она рассказала уже в дверях — вспомнила, заулыбалась.
В самом последнем сундуке — под всем, на самом дне — нашла коробку. В коробке — письма. Много, перевязанные лентой. Читала не все — но несколько.
Письма были от людей которым Евдокия помогла. Разные годы, разные люди — но одно и то же в каждом. Спасибо, Евдокия Матвеевна. Помогли. Не забудем.
И одно письмо — без подписи, почерк детский, кривой:
*Дорогая бабушка Дуся. Мне семь лет. Вы вылечили мою маму когда все говорили что нельзя. Я вырасту и буду как вы. Или попробую.*
Нина не знала кто написал.
Но коробку взяла.
— Зачем? — спросила я.
— Не знаю, — сказала она. — Просто — важно. Кто-то должен помнить что она была. Что помогала. Что жила вот так — полностью.
Я смотрела на неё.
— Нина, — сказала я. — Ты точно Дусина внучка.
Она засмеялась.
— Все так говорят. Я раньше обижалась — думала это про внешность. Крупная, громкая. А теперь понимаю — это комплимент.
— Это комплимент, — подтвердила я.
Она ушла.
Я постояла на крыльце — смотрела как идёт по деревенской дороге. Прямо, уверенно, по-евдокииному.
Митрич шёл рядом — невидимый, но я чувствовала. Доволен.
Ещё бы.
Нашёл свою.
---
*Август. Жарко. Пахнет травами.*
*Три женщины одного рода.*
*Одна жила полностью.*
*Одна спрятала половину.*
*Третья нашла обратно.*
*Так и должно быть.*
**ВашВедьминблог.**
---
*#ВедьминБлог #ПоЖенскойЛинии #Евдокия #Митрич #Нина #РодоваяПамять #ТриПоколения
#ВозвращаетсяСамо*
---
**А что передалось тебе по женской линии? Не внешность — это очевидно. Что-то другое — характер, чутьё, умение, взгляд на мир? И знаешь ли ты — от кого именно это пришло?**