Тётя попросила меня присматривать за её домом на зиму. Я ездила топить печь и платить свет, а весной узнала, что её сын уже показывает этот дом покупателям.
Тёте Нине семьдесят восемь. Она мамина младшая сестра, живёт одна в посёлке под Кировом. Дом старый, но крепкий: две комнаты, веранда, сарай, яблони за баней. Для чужого человека обычная деревенская недвижимость, а для нас место, где прошло половина детства.
Сын у тёти один, Олег. Ему пятьдесят два, живёт в городе, работает в торговле. Приезжает редко, зато говорит громко. Каждый раз одно и то же: "Мам, продай этот музей, возьмёшь комнату в городе". Тётя отмахивалась. В городе она задыхалась, ей нужны были печка, огород и соседка Зоя через забор.
Осенью она сломала руку. Не трагедия, но по хозяйству стало тяжело. Мы уговорили её на пару месяцев переехать ко мне в Киров, пока снимут гипс. Она приехала с пакетом лекарств, старым платком и связкой ключей.
- Лен, будешь иногда смотреть дом? - спросила она. - Свет оплати, печку протопи, чтобы сырость не пошла. Я тебе деньги оставлю.
Деньги она действительно оставила. Пять тысяч в конверте, аккуратно подписала: "свет, дрова". Я ездила по субботам. Автобусом до посёлка, потом пешком по грязной дороге. Открывала скрипучую дверь, ставила чайник, проверяла счётчик. Иногда казалось, что дом дышит, когда в печи начинает потрескивать.
Олег за это время ни разу не приехал. Звонил матери и спрашивал, не передумала ли она насчёт продажи. Тётя сердилась, потом плакала. Я не вмешивалась. Чужая мать, чужой сын, хотя и родня.
В феврале пришла квитанция за свет с долгом. Небольшим, но странным. Я ведь платила. Поехала разбираться и увидела у калитки следы машины. Не мои. На снегу было натоптано, около сарая валялась пачка от дорогих сигарет.
Соседка Зоя вышла сразу, в пуховом платке.
- Леночка, а чего это вы дом продаёте?
Я решила, что ослышалась.
- Кто продаёт?
- Олег приезжал с мужчиной. Ходили, смотрели. Сказал, мать уже старая, дом всё равно ему достанется, чего тянуть.
У меня даже руки замёрзли внутри варежек. Я открыла дом. В комнате на столе лежал чужой листок с телефоном риелтора. На печке пыль была сбита, шкаф в спальне приоткрыт. В ящике, где тётя держала документы на дом, всё было перевёрнуто.
Документы она, к счастью, забрала с собой. Олег нашёл только старые квитанции и план участка.
Дома я сказала тёте не сразу. Сначала налила чай, помогла снять шарф. Она посмотрела на меня и спросила:
- Что случилось?
Старые люди иногда всё понимают раньше слов.
Когда я рассказала, она не закричала. Только села на кровать и долго гладила ладонью край покрывала. Потом сказала: "Значит, уже хоронит меня живую".
На следующий день приехал Олег. Злой, красный, с папкой под мышкой. Начал не с матери, а со мной:
- Ты зачем лезешь? Тебя попросили печку топить, а не хозяйку изображать.
Я ответила, что хозяйка сидит перед ним, живая, с паспортом и документами.
Он повернулся к тёте:
- Мам, ну что ты вцепилась? Дом сгниёт. Я нашёл нормальных людей, деньги бы тебе на лечение пошли.
- На какое лечение? - тихо спросила она.
Олег замялся. И тут выяснилось: деньги нужны были не тёте. У него завис кредит за товар, магазин просел, банк звонил каждый день. Дом он хотел продать быстро, дешевле рынка. Мать собирался перевезти в свою однокомнатную квартиру "на время".
Я представила тётю Нину на раскладушке у Олега в коридоре, без своих яблонь, без Зои, без печки. И поняла, почему он так торопился. Пока она в гипсе, пока документы можно уговорить подписать, пока все говорят: "Ну он же сын".
Тётя попросила принести её сумку. Достала паспорт и документы на дом.
- Олег, - сказала она, - продавать я ничего не буду. И доверенность тебе не дам.
Он начал давить. Говорил, что она неблагодарная, что он единственный наследник, что я настраиваю мать против сына. Потом бросил фразу, после которой тётя побледнела: "Не хочешь по-хорошему, потом всё равно моё будет".
Мы в тот же день поехали к нотариусу. Не для красивого жеста, а чтобы тётя спокойно оформила доверенность на меня только для оплаты счетов и ухода за домом, без права продажи. Нотариус всё прочитала вслух. Тётя подписала твёрдой рукой.
Олег не звонит уже месяц. Зоя присматривает за калиткой. Я езжу по субботам, топлю печку и каждый раз проверяю ящик с документами, хотя знаю, что там теперь лежат только старые открытки.
Тётя говорит, что ей больнее не из-за дома. Дом можно починить, продать, подарить, оставить пустым. Больнее от того, что родной сын уже считал её не человеком, а препятствием между ним и деньгами.
И я не знаю, что тут страшнее: чужой покупатель у калитки или сын, который привёл его туда, пока мать ещё выбирала, какие семена посадит весной.
Имеет ли сын моральное право продавать дом матери заранее, если уверен, что он всё равно достанется ему?