Поезд Ереван — Ленинград притормозил на глухом разъезде, и проводник, оглянувшись на пустой ночной перрон, склонился над люком цистерны. В руках у него была не фляга и не канистра, а обыкновенная аптечная кислородная подушка, которую он деловито наполнял коньяком — литр за литром, бульк за бульком.
К утру таких подушек у него набиралось несколько, и каждая стоила в Ленинграде куда дороже, чем весь его месячный оклад проводника.
Придумано всё это было нагло и изобретательно. Признаться, я и сам подивился, узнав, что армянский коньяк в Советском Союзе возили вовсе не только в нарядных бутылках с медалями на этикетке, ведь напиток гнали через полстраны наливом, в железнодорожных цистернах, чтобы разлить уже на заводах поближе к покупателю.
Дело это, между прочим, разумное, ведь в цистерне и потери меньше, и везти дешевле. Вот только ехала такая цистерна через множество станций, а у краника всю дорогу сидел человек с зарплатой проводника и с твёрдым понятием о том, почём коньяк в городе на Неве.
А стоил он там дорого, да и сыскать его удавалось не всегда. Трёхзвёздочный отдавали рублей за пять, пятизвёздочный — за восемь, а уж за марочный «Двин», которым, по легенде, угощали Черчилля, переплачивали вдвое, да и то если повезёт застать его на прилавке.
К тому же на дворе стоял семьдесят второй год, в мае вышло постановление Совмина о борьбе с пьянством, и страну принялись отучать от крепкого, переводя на пиво да виноградное винцо.
Водку с коньяком в магазинах давали с одиннадцати утра до семи вечера, и ленинградцы по этому поводу посмеивались, что Ленин на памятнике, протянув руку, словно подгоняет прохожих: «Товарищи, время одиннадцать, пора за водкой, промедление недопустимо».
В новых барах с непривычно красивым нутром разрешалось мешать всего три коктейля, и на том весь казённый ассортимент заканчивался, а дефицита он, понятно, не утолял.
Вот тут-то и пригодилась кислородная подушка. Штука эта была медицинская и оттого неприкосновенная, обыкновенный серый прорезиненный мешок, через который давали дышать тяжело больным. Кто же станет щупать на перроне человека, несущего кислород для больной бабушки?
Перронная милиция таких не трогала из простого приличия, и проводник проносил свои литры мимо постовых так же спокойно, как иной проносит зонтик.
Уж поверьте, читатель, более удачной тары для контрабандного коньяка и придумать было нельзя.
Товар этот принимали у проводников люди ушлые, бармены. Один такой и стал героем нашей истории, молодой ленинградский делец по имени Александр, которого чекисты для своих бумаг окрестили «Игроком», по первой букве фамилии.
Парень держал стойку сперва в новом кафе на Васильевском острове, в районе Гавани, а после перебрался в бар на Невском, аккурат напротив райкома партии (ирония, которую он, кажется, вполне сознавал). Коньяк из подушек уходил у него через бар с такой наценкой, что навар выходил преизрядный.
К коньяку прилагалось и прочее, например устойчивая дружба с финнами, которые за валюту привозили ему на заказ автомобильные колёса, запчасти да всякие заграничные «тряпки», что для себя, что для многочисленных своих барышень.
Распутывать всё это выпало молодому оперу ленинградской контрразведки Владимиру Суродину, для которого «Игрок» стал первым в жизни валютным делом (а первое дело, как он сам потом признавался, помнится почти как первая любовь).
Началось оно с бумажки на полстранички, что весной семьдесят второго легла ему на стол из самой разведки. Некий иностранец арабского происхождения по дружбе обмолвился советскому разведчику, что в Ленинграде живёт молодой парень Саша, не то из бара, не то из ресторана, который ворочает валютой; гость даже видел у того дома, в платяном шкафу, целый ворох заграничных денег, вот и вся зацепка.
Казалось бы, поди сыщи в многомиллионном городе человека по имени Саша «из бара», а Суродин, потолковав с парой знакомых барменов, вышел на «Игрока» за два дня.
Заглянул он как-то в этот бар своими глазами поглядеть на объект да и кофе выпить, благо намотался по городу. Денег у молодого опера, по его же грустному выражению, вечно не хватало (он называл это «приступом финансовой недостаточности»).
Бармен окинул посетителя намётанным взглядом и сразу смекнул, что барыша с такого не будет.
— Кофе у нас подаётся только с коньяком, — лениво уронил он, протирая стойку.
Суродин попробовал возмутиться: где это видано, чтобы кофе без коньяка не отпускали?
— А вы жалуйтесь в вышестоящую организацию, — посоветовал бармен и отвернулся.
Вот вам и вся расстановка сил, а самое забавное, что наглец ещё и перепутал казённые правила, ведь коньяк-то как раз без кофе или закуски продавать было нельзя, но он толковал инструкции в свою пользу.
Целый год Суродин копал под «Игрока», и каких только хитростей не пускалось в ход. Тут и слепок с хитрого финского замка сняли детским пластилином, и прослушку поставили в квартире, улучив день, когда хозяин укатил на пикник.
Всплыла даже бельгийская винтовка с оптикой, которую делец одолжил приятелю пострелять дичь (от чего у начальства накануне Первомая едва не случился удар). Бумаг в деле скопилось изрядно, а толку выходило чуть, твёрдых улик по валюте всё не находилось. Зато в ту первичную проверку Суродин нахватал уйму сведений «не по профилю», и было там всё про коньяк из подушек, про финнов с заграничными колёсами да про Сашиных барышень с приятелями.
Он и сам поначалу не понимал, к чему ему вся эта мелочёвка. «Эти мелкие, но точные детали оказали мне впоследствии неоценимую услугу», — напишет он годы спустя, и ведь не соврал.
Когда «Игрока» взяли, винтовку при обыске нашли, а вот валюту он успел припрятать, и на допросах делец всё отрицал и упирался до последнего.
Молодой следователь Николай Автух бился с ним семь дней впустую, и тучи над опером сгущались. Выручил полковник Леонид Барков, начальник следственного отдела и старый мастер, у которого Суродин выпросил простой совет, выписать из дела все Сашины грехи, да такие, чтоб были верны на сто процентов, без единого промаха.
А дальше Барков разыграл маленький спектакль, вызвав Автуха с подследственным к себе в кабинет, и при «Игроке» устроил молодому следователю показательный разнос за нерадивость, ни разу даже не глянув в сторону арестованного. Делец заёрзал, сообразив, что из-за его упрямства пострадает, в общем-то, неплохой человек. И тут полковник поворачивается к нему и сухо роняет:
— А вы о чём думаете?
«Игрок» промямлил, что и рад бы покаяться, да не понимает, в чём.
— Ах, не понимаете? Тогда я вам помогу.
И на стол одна за другой полетели фотографии арабов, с которыми Саша менял валюту три года назад (карточки добывали через ОВИР), снимки «центровых» с Невского, а следом посыпались махинации с коньяком, история с винтовкой и подслушанные на кухне ссоры.
Делец вернулся в камеру сам не свой и часа три не мог выговорить ни слова, а потом, уставившись в одну точку, произнёс соседу: «Они знают обо мне больше, чем я сам». На другое утро он попросил оформить явку с повинной.
А самое смешное (и горькое разом) выяснилось потом.
Года за два до того, как Суродин завёл на него дело, «Игрок» с валютой завязал, ведь посадили его приятеля, и Саша перепугался и бросил ремесло. Выходило, что последние годы он жил чисто, а «загремел под фанфары» именно по валютной статье, за старые грехи. Вот она, судьба-то, какова.
Параллельно с «Игроком» размотали целую гроздь барменов из «Европейской», «Ленинграда» да «Астории» (у одного на даче отыскали десятиметровую штольню, доверху набитую икрой да крабами).
Дотянулись чекисты и до управляющего «Интуриста» Сорокина, в прошлом начальника ленинградской ГАИ, у которого при обыске нашли сто восемьдесят одну бутылку отборного французского коньяка.
Но размахнуться им не дали, ведь по городу пополз слух о «новой волне арестов КГБ», начальство велело рубить хвосты, и десятки готовых дел спустили в милицию, где они и заглохли. Полгода спустя Суродин спросил у знакомого начальника ОБХСС, отчего матёрых валютчиков так никто и не тронул, и тот лишь развёл руками.
— Птичка-то у меня в годовом отчёте одна и та же, Володя. Посажу я за час мелкую сошку с полусотней долларов или два года буду пахать на матёром профессионале.
И ведь не поспоришь.
«Игроку» прокурор просил двенадцать лет, а суд, зачтя явку с повинной, отмерил восемь. Сел он по валюте, с которой давно расстался, а первой ниточкой, за которую вытянули весь клубок, оказался коньяк, что булькал в кислородных подушках где-то между Ереваном и Ленинградом.
* * *
Текст подготовлен в историко-информационных целях. Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.