В Ярославской области есть город, которого нет.
Он стоял на ровной песчаной возвышенности при слиянии двух рек — Волги и Мологи. Семь столетий. Каменные купеческие особняки на главной улице. Девять церквей. Три монастыря в окрестностях. Шесть с лишним тысяч жителей. Знаменитые на всё Поволжье молочные хозяйства. Лесопильные заводы. Гостиный двор. Гимназия.
В 1936 году городу сообщили, что его не будет. Что вместо него на этом месте будет вода. Что у жителей есть несколько лет, чтобы собрать вещи, разобрать дома и уехать туда, куда укажет государство.
Шёл план электрификации страны. Стране нужна была мощная гидроэлектростанция на Волге. А Волга — слишком пологая, её надо было поднять. Чтобы поднять — нужно было затопить. И в зону затопления попадал, помимо прочего, город Молога и около 700 деревень вокруг.
13 апреля 1941 года заполнение Рыбинского водохранилища завершилось. Над Мологой сомкнулась вода.
Это была одна из самых масштабных и одна из самых тихих катастроф советского времени. О ней почти не писали в газетах. Цифры засекретили. И только спустя десятилетия, в 1990-е и нулевые, страна узнала, чего на самом деле стоила эта одна электростанция.
Я давно собирал материал по этой истории. И тут — то редкое сочетание, когда документально подтверждённые факты страшнее любой легенды. И при этом одна легенда о Мологе тоже есть. И именно она — самая спорная часть всего.
Что такое была Молога
Город известен с XII–XIII веков. Один из старейших на Верхней Волге. Когда-то — центр Моложского княжества, которое отделилось от Ярославского. Потом — обычный уездный городок, тихий, торговый, со своей жизнью.
К началу XX века Молога была вполне процветающим уездным центром. Девять православных храмов в самом городе и три монастыря рядом. На Афанасьевскую церковь — главную в городе — ходила вся Молога. На Воскресенский собор приезжали из окрестных сёл. Гимназия, реальное училище, городское банковское отделение. Купеческие дома, в основном двух- и трёхэтажные, каменные, с богатыми лепными фасадами. Молочные фермы Мологского уезда поставляли молоко даже в Петербург — это считалось одним из лучших в России.
Население — около семи тысяч человек. Плюс ещё около ста тысяч в деревнях вокруг города, в Молого-Шекснинском междуречье. Это был один из самых плодородных и обжитых участков Верхней Волги. Тёмная почва, заливные луга, отличные сенокосы. Те самые знаменитые «мологские пожни» — лугов было столько, что часть сена возили на продажу в Москву и Петербург.
В общем — обычная русская провинция, лучшая её часть. Тихая, обустроенная, с многовековой историей.
И в 1935 году вышло постановление, которое всё это перечеркнуло.
Стройка моря
14 сентября 1935 года Совнарком СССР принял постановление о строительстве Рыбинской и Угличской гидроэлектростанций. Это был один из главных пунктов плана ГОЭЛРО — электрификации страны.
Идея была масштабная. Перекрыть Волгу плотиной у города Рыбинска. Образовать огромное искусственное озеро на месте Молого-Шекснинской низменности. Получить мощную ГЭС, которая обеспечит электроэнергией всю Центральную Россию, включая Москву.
По первоначальному проекту высота зеркала воды должна была составлять 98 метров над уровнем моря. Затоплению подлежали примерно 2500 квадратных километров. Город Молога, стоявший на отметках 98–101 метр над уровнем моря, в зону затопления не попадал. Молога была бы на самом берегу нового моря, как раз с видом на воду.
Но 1 января 1937 года проектируемый уровень повысили. До 102 метров. Это увеличивало площадь затопления почти вдвое — до 4550 квадратных километров. И Молога теперь попадала под воду.
Почему именно 102 — отдельный вопрос. Историки считают, что повышение уровня было нужно для большей мощности будущей ГЭС: чем выше водохранилище, тем сильнее давление воды на турбины. Цифру обсуждали несколько месяцев. Когда её утвердили — судьба Мологи была решена.
Стройка ГЭС шла силами Волгостроя — специально созданной структуры внутри НКВД, и приданного ей Волголага — Волжского исправительно-трудового лагеря. Заключённые рыли котлованы, строили плотину, готовили зону затопления. Через лагерь за годы стройки прошли десятки тысяч человек — точные цифры до сих пор не опубликованы полностью.
Параллельно шла работа с местным населением.
Как переселяли
Осенью 1936 года жителям Молого-Шекснинского междуречья официально сообщили: переселение неизбежно, у вас есть несколько лет.
Первая реакция — недоверие. Многие просто не поверили, что такое возможно. Затопить уездный город? Семьсот сёл? Это в их глазах было настолько за пределами обычной логики, что казалось ошибкой или слухом. Кто-то ходил выяснять в местные советы. Получали один ответ: правда. Готовьтесь.
Дальше начался процесс, который сегодня — спустя 85 лет — историки и краеведы реконструируют по немногим уцелевшим документам и воспоминаниям.
Сначала специальные комиссии Волгостроя оценивали имущество — за изымаемые дома и хозяйства полагалась компенсация. Но оценщики, по многочисленным свидетельствам, занижали цены. Дом, реально стоивший две тысячи рублей, могли оценить в сто. Скот, инвентарь, постройки — всё шло по минимальной планке. Жаловаться было особо некуда.
Часть жителей, не дожидаясь, начали уезжать сами — искать новые места. Власти называли это «разбредаться по кустам» и не одобряли: переселение должно было идти организованно, в посёлки и сёла, специально для этого построенные.
Большая часть мологжан разбирала свои дома по брёвнам — и везла на новое место. Это было разрешено, и в каком-то смысле помогало пережить переезд. Дома сплавляли по воде вниз по Волге. Под Рыбинском, в посёлке Слип, для бывших мологжан построили новый посёлок — он, по идее, должен был стать «Новой Мологой».
Не стал. Земли вокруг Слипа оказались малоплодородными. Рабочих мест на всех не хватало. Многие, переехав туда, уезжали дальше — в Рыбинск, в Ярославль, в другие города.
Переселение длилось четыре года, с весны 1937 по 1941. За это время территорию покинули около 130 тысяч человек. Те, кто помоложе, — устраивались на новых местах. Те, кто постарше, — часто умирали в первые годы после переезда. От потрясения, от ностальгии, от потери того, что не смогли увезти с собой. Эта цифра — «умерли вскоре после переселения» — фигурирует в воспоминаниях многих семей мологжан, но точной статистики нет и не было.
Перед затоплением все самые крупные постройки — церкви, монастыри, каменные особняки — пришлось снести. Иначе их обломки могли бы создавать опасность для судоходства на будущем водохранилище. Сносили в основном подрывники. Где-то использовали тяжёлую технику. Колокола снимали и вывозили на переплавку.
Афанасьевский монастырь, основанный ещё в XV веке. Воскресенский собор. Десятки церквей в окрестностях. Бывшие дворянские усадьбы — в том числе знаменитая Иловна, имение Мусиных-Пушкиных, у которых хранился один из списков «Слова о полку Игореве». Часть фамильной портретной галереи Мусиных-Пушкиных успели вывезти, она сейчас в Рыбинском музее. Усадьбу — взорвали.
Это, наверное, главная тихая трагедия Мологи. Затоплен не сам город — он-то к моменту прихода воды был уже мёртв. Затоплены руины города. От старой Мологи к 1941 году оставались только фундаменты, груды кирпича и пустые улицы.
Самая страшная легенда
И вот тут — та часть истории, в которой я долго разбирался. И в которой до сих пор не могу поставить точку.
В нулевые годы по интернету начала ходить фотография документа. Заголовок: «Рапорт начальнику „Волгостроя-Волголага" НКВД СССР майору государственной безопасности тов. Журину, написанный начальником Мологского отделения лагпункта Волголага лейтенантом госбезопасности Скляровым».
Текст рапорта примерно такой:
«В дополнение к ранее поданному мною рапорту докладываю, что количество граждан, добровольно пожелавших уйти из жизни со своим скарбом при наполнении водохранилища, составляет 294 человека. Среди них — лица, страдающие нервными расстройствами, а также лица, ранее зарегистрированные в открыто заявлявшие протест против переселения. Некоторые из указанных лиц прочно прикрепляли себя замками с помощью железных предметов и цепей к глухим (видимо, „недвижимым" — прим.) предметам в своих жилищах».
Если упрощать — почти триста человек, по этой версии, отказались уезжать и предпочли уйти под воду вместе со своими домами. Часть — приковавшись к стенам и печам цепями.
Цифру эту в 2011 году опубликовала «Российская газета». В том же году вышел документальный фильм «Молога. Русская Атлантида», в котором рапорт Склярова стал центральным эпизодом. Историю показал Первый канал, и она моментально разошлась — её до сих пор пересказывают как доказанный факт.
Но есть проблема.
Часть историков считает рапорт фальшивкой. Поздней, сделанной уже после распада Союза. Аргументы такие. Во-первых, оригинал документа в открытом доступе никто не видел — есть только фотография, гуляющая по сети. Архивных подтверждений (номер дела, фонд, опись) у документа нет. Во-вторых, формулировки в нём не очень характерны для бюрократического языка НКВД того времени — слишком много художественности, слишком явный пафос. В-третьих, главное — заполнение водохранилища до отметки в 102 метра шло несколько лет, до 1947 года, постепенно. Никаких массовых «утоплений в собственных домах» в одну ночь физически быть не могло — вода поднималась медленно, у людей было полно времени уехать.
Сторонники подлинности рапорта возражают: оригинал может лежать в закрытом архиве. Часть документов НКВД о Волгострое до сих пор засекречена. Сам факт самоубийств среди переселяемых задокументирован — отдельные случаи известны, в воспоминаниях мологжан они встречаются. Цифра 294, возможно, относится не к одному дню, а к общей статистике по переселению — к людям, которые покончили с собой или умерли при сопротивлении выселению.
Я для себя не решил окончательно. Скорее всего, истина где-то посередине. Документ в том виде, в котором он гуляет по интернету, выглядит сомнительно. Но это не значит, что во время переселения Мологи никто не погиб. Случаи самоубийств, отказа уезжать, тихих смертей от горя — это всё было. Только не в виде театральной сцены с цепями, а буднично, рассыпанно, по людским трагедиям.
И, как мне кажется, эта обыденность — страшнее любой драмы. Старики, которые умирали в первые месяцы после переселения. Мужики, спивавшиеся в новых посёлках. Семьи, которые не могли простить друг другу, что не уехали раньше. Это всё — настоящие жертвы Мологи. Считать их никто не считал.
Заполнение
13 апреля 1941 года плотина Рыбинской ГЭС была закрыта. Воды Волги и впадающих в неё рек начали скапливаться в Молого-Шекснинской низменности.
Дальше — медленный, многомесячный, многолетний процесс. Вода поднималась постепенно. По первоначальному графику заполнения уровень в 102 метра должны были достичь к 1947 году.
В этот момент началась война. Через два с половиной месяца после закрытия плотины. Стало не до Мологи.
И тут — отдельный поворот истории, который мне кажется важным. Рыбинская ГЭС начала давать ток в ноябре 1941 года — раньше срока. Именно её электроэнергия питала Москву в самые тяжёлые месяцы войны, в 1941–1942-м. По одной из оценок, без рыбинского электричества Москва не выдержала бы зиму 1941 года. Немцы это понимали — над водохранилищем шли страшные воздушные бои, Люфтваффе постоянно пыталось разбомбить плотину. Не вышло.
Так что, при всей трагичности гибели Мологи, нельзя сказать, что её принесли в жертву зря. Электроэнергия Рыбинской ГЭС в первые месяцы войны была для столицы вопросом выживания.
Это, кстати, любимый аргумент сторонников затопления — и я не считаю его циничным. Это правда. Просто рядом с этой правдой — другая правда: 130 тысяч человек, лишившихся всего, чем они жили веками. И обе эти правды существуют одновременно. Ни одна другую не отменяет.
На дне Рыбинского водохранилища, кстати, лежат не только остатки 700 населённых пунктов. Там же — десятки сбитых самолётов, военных и немецких, упавших в водохранилище в боях 1941–1942 годов. Дайверы и сегодня находят их корпуса.
Когда море отступает
Молога не ушла под воду навсегда. Она показывается.
Рыбинское водохранилище — водоём непостоянный. В зависимости от водности года, уровень в нём может колебаться на полтора-два метра. В маловодные годы вода отступает — и открываются плоские, илистые острова. На этих островах различимы дорожки старых улиц, фундаменты домов, остатки церковных оснований, кусочки кирпичной кладки.
Особенно сильно Молога показалась в 2014 году — после очень засушливого лета. Уровень в водохранилище упал почти на два метра ниже среднего. На островках над водой можно было разглядеть очертания улиц, фундаменты Воскресенского собора, остатки Афанасьевского монастыря. Фотографы и журналисты приезжали со всей страны. Из ила доставали кованые церковные решётки, фрагменты резных деревянных деталей, куски крестов, церковную утварь — всё это пролежало под водой больше семидесяти лет.
С 1972 года каждую вторую субботу августа мологжане — те, кто пережил переселение, и их дети — собираются в Рыбинске. Когда есть возможность, выезжают на теплоходе в район затопленного города. Стоят на палубе, смотрят на воду. Кто-то бросает в воду цветы.
В 1995 году в Рыбинске открыли Музей Мологского края. Маленький, тихий, в одном из старых зданий. Там — фотографии, личные вещи мологжан, иконы из затопленных церквей, документы переселения. Один из самых трогательных музеев Верхней Волги. И один из самых неизвестных за пределами региона.
Памяти у воды
В августе 2003 года на берегу водохранилища, в районе деревни Легково — это ближайшая суша к месту затопления Мологи — установили скромный памятник. Гранитная плита с надписью: «Прости, Молога».
К этому памятнику регулярно приезжают паломники и потомки мологжан. Кто-то приходит каждый год, кто-то — раз в жизнь. На воде, на месте города, поставили плавающий буй с крестом. По хорошей погоде туда подходят теплоходы.
Идея восстановить Мологу — на каком-то другом месте, как символический жест — поднималась несколько раз. Технически она невозможна: документы об архитектуре города частично уничтожены, частично разбросаны по разным архивам. К тому же восстановленная копия — это всегда подделка. Старая Молога умерла, и оживить её нельзя.
Что осталось — память. Книги, документальные фильмы, музей, ежегодные встречи мологжан, фотографии затопленных островов и снова уходящих под воду улиц.
Мне кажется, в этом и есть честный итог. Город нельзя вернуть. Можно только не забыть, что он был.
Под водой и над водой
Я думаю об этой истории и понимаю одну простую вещь.
Когда-то ради общей цели нужно было пожертвовать конкретными жизнями. Это правда. Электростанция, питавшая воюющую Москву, стоила того? Скорее всего, да. Без неё, может быть, не было бы и тех, кто сегодня может задать этот вопрос.
Но цена была заплачена не теми, кто принимал решение. Цена была заплачена жителями Молого-Шекснинского междуречья — людьми, которых никто не спросил. И теми, кто строил плотину — заключёнными Волголага, чьи имена в большинстве своём так и остались неизвестными.
Это, к сожалению, очень частая история XX века. Большие дела делаются за счёт маленьких. Поезд истории идёт вперёд, а из-под колёс летят люди, имён которых никто не запишет.
Молога — один из самых тихих и страшных памятников этой логики. Под несколькими метрами воды лежит то, что было живым семьсот лет. И каждое маловодное лето, когда волны отступают и из ила показываются старые фундаменты, кажется, что город пытается напомнить о себе. Сказать, что он был. Что он не просто статистическая единица в плане ГОЭЛРО, а живое место, в котором жили люди со своими судьбами.
Они слышат. Те, кто приезжает к памятнику «Прости, Молога» в Легково. Те, кто ходит в музей в Рыбинске. Те, кто стоит на палубе теплохода и смотрит на воду каждую вторую субботу августа.
Большего, наверное, и сделать нельзя. Но это — уже что-то.
В Рыбинском водохранилище шесть с половиной кубических километров воды. Под ними — город с семисотлетней историей. Семьсот деревень. Три монастыря. Сорок церквей. И около ста тридцати тысяч человеческих историй, у которых одна общая первая глава: «Мы родились в Молого-Шекснинском междуречье. А потом нам сказали уезжать».
Молога время от времени всплывает. Через ил, через воду, через память тех, кто ещё помнит.
И, может быть, это и есть её способ остаться. Не на карте — но в людях.
Если было интересно — подпишитесь, у меня здесь такие истории каждый день.