— Лен, ну ты чего застыла? Гостей принимай.
Тамара Петровна стояла в калитке первая, за ней — две незнакомые женщины с сумками-тележками и сухонький старик в панаме, которого Лена видела один раз, на чьих-то похоронах. За спинами — пакеты, термос, складной стульчик. Целый десант.
— Мы до конца лета. Я уж всем сказала, что у Лёшки дача просторная.
Сказала. Всем. До конца лета.
Лена держала в руках лейку и улыбалась так, что свело скулы.
— Проходите, — выдавила она.
А что ещё скажешь, когда у тебя во дворе чужая бабушка с тележкой и трое незнакомых людей смотрят, примет их хозяйка или окажется той самой, про которую потом будут говорить «от ворот поворот».
Калитку Лена закрывала медленно. Будто этим можно было что-то отыграть назад.
Гостей было четверо. Подруги Тамары Петровны — Зоя Марковна и Галина, дальняя родня по фамилии Сапрыкины. Старик оказался троюродным деверем, дядей Гришей. Лена запомнила всех за десять минут — потому что десять минут спустя уже знала, что чай они пьют разный, а спят с открытым окном не все.
Дача была не Лёшкина. Дачу два года назад купили они с Лёшей — точнее, купила в основном Лена. Пять с лишним миллионов, шесть соток, дом, банька. Лёшин вклад в эту историю составлял ровно ту сумму, которую сейчас Тамара Петровна доставала из сумочки как козырь.
— Я, между прочим, на эту дачу тоже денег давала, — сказала она, кладя на стол перед Леной потёртый конверт. — Восемьдесят тысяч. На забор тогда скидывались. Так что я тут не чужая.
Восемьдесят тысяч. На забор. Два года назад.
Лена посмотрела на конверт. Он был настоящий — Тамара Петровна и правда тогда дала денег, и Лена это помнила. Забор обошёлся в двести с лишним, но восемьдесят было, было. Это правда.
И вот это-то было хуже всего. Будь она просто наглой — было бы легче.
— Спасибо, Тамара Петровна, — сказала Лена. — Я помню.
— Ну вот видишь. Свои люди.
Конверт она убрала обратно в сумочку. Видимо, на следующий раз.
Первые дни Лена держалась на том, что у неё были дедлайны и она умела всё планировать. Аналитик на удалёнке, отчёты по понедельникам, созвоны в наушниках. Она вставала в шесть, ставила тесто, чистила картошку на ораву, закидывала первую партию белья и в девять уже сидела с лицом профессионала перед камерой ноутбука, а под столом резала лук на ужин.
Веранда жила своей жизнью. На веранде пили чай.
— Леночка, а можно ещё кипяточку?
— Леночка, у нас полотенца сыроватые, ты б досушила.
— Лен, а обед когда? Гриша диабетик, ему по часам.
Лена досушивала, доносила, докладывала. Между созвоном про квартальную выручку и созвоном про воронку продаж она развешивала чужие застиранные майки и думала, что вот это, наверное, и называется «дача — это отдых».
Лёша приезжал по пятницам. В пятницу вечером он был героем: жарил шашлык, разливал, смеялся с дядей Гришей про рыбалку. В воскресенье вечером уезжал — «работа, мам, сами понимаете». Понимали все. Кроме того, что работа была и у Лены, и она никуда не уезжала.
Однажды она попробовала.
— Лёш, их пятеро. Я не успеваю. Я работаю вообще-то.
— Ну мам же. Лето одно. Потерпи.
Потерпи. Удобное слово. В нём вся семейная мудрость умещается.
К концу второй недели Лена научилась спать по пять часов и ненавидеть запах чужого чая. Руки у неё были в трещинах от порошка — посудомойку на дачу не повезли, мыли руками на пятерых, на семерых по пятницам.
А потом был тот разговор.
Лена несла с огорода таз с огурцами и остановилась под окном веранды — лямка таза сползла, она поправляла. Окно было открыто. Внутри Тамара Петровна разливала чай подругам.
— …я ж говорю, Зой, я всё на себе. Я всех собрала, я всех устроила. Тут же без меня — никак. Я и с продуктами, и с готовкой кручусь, верчусь весь день. А Ленка-то…
Пауза. Звякнула ложечка.
— Ленка — она ж не хозяйка. Сидит в своём компьютере целыми днями. Я Лёшке всегда говорила: взял ты, сынок, не жену, а квартирантку. В доме грязь, дети голодные ходили бы, если б были. Хорошо, я приехала, хоть порядок навела.
Я навела. Я кручусь. Я со всеми вожусь.
Таз с огурцами Лена поставила на землю очень аккуратно. Чтоб не звякнул.
Внутри стало очень тихо и очень ясно.
Она вошла на веранду с тазом. Поставила на стол.
— Огурцы, — сказала. — Свежие.
— О, спасибо, Леночка! — пропела Зоя Марковна.
Тамара Петровна на секунду осеклась, но тут же выправилась.
— Вот, девочки, и огурчики наши. Я ж говорю, тут хозяйство большое, за всем глаз да глаз.
И посмотрела на Лену. С вызовом. Мол, что, слышала? И слышала — что? Я ж правду говорю.
Вот в чём был фокус. Она ведь и сама верила, что вожусь — она.
В ту пятницу приехала дочь.
Не Лёшина — её, Ленина. Двадцать три года, своя машина, своя жизнь. Звали Машу, она ворвалась в калитку с пакетами и сразу пошла на кухню — обнять мать.
И замерла.
Мать стояла у плиты в семь вечера, в фартуке, с лицом, которого Маша у неё никогда не видела. Не уставшим даже — стёртым.
— Мам. Ты чего такая.
Лена не успела ответить. На кухню заглянула Тамара Петровна.
— О, Машенька приехала! Внученька. Ну садись, садись, я тебе сейчас всё организую, я тут за всех хлопочу, без меня никак…
Маша посмотрела на бабушку. Потом на мать. Потом на гору посуды, на три кастрюли, на красные от порошка материны руки.
— Это вы хлопочете? — спросила она тихо.
— Ну а кто ж, деточка. Я ж всех собрала.
Маша вышла. Через минуту вернулась с бабушкиной сумочкой — той самой, плетёной, что висела на гвозде в сенях. Достала конверт. Тот самый.
— Бабушка. Вот ваши восемьдесят тысяч. — Она вложила конверт Тамаре Петровне в руку и сжала её пальцы поверх. — Вы ж на дачу давали? Вот. Забирайте. А вожусь тут не вы. Вожусь — мама. Я видела счета. Я знаю, чья это дача.
Тишина на веранде стала такой, что слышно было, как капает кран.
— Маша, — сказала Лена. — Не надо.
— Надо, мам.
Тамара Петровна держала конверт. И вот тут случилось то, чего Лена не ждала. Старуха не закричала. Не вспылила. Она как-то осела на табурет, и руки у неё с конвертом легли на колени, и лицо сделалось растерянным, старым.
— Я ж… я ж помочь хотела, — сказала она тихо. — Я думала, я нужна.
И это было хуже крика. Потому что в этом была её правда. Она правда думала, что нужна. Она правда давала те восемьдесят тысяч. Она правда не понимала, что «помощь» — это пятеро ртов на чужой шее.
Лена села рядом. Молча. Сказать ей было нечего — и обнять не получалось, и выгнать язык не поворачивался.
— Хорошо, — сказала наконец Лена. — Гости пусть погостят ещё неделю. И разъезжаются. А вы, Тамара Петровна… вы оставайтесь сколько надо. Но без десанта.
Старуха кивнула. И тут же, не выдержав, попробовала:
— Ну Зоечку-то можно оставить? Она одна, тихая, её ж почти и не видно…
— Нет, — сказала Лена.
— Ну хоть на выходные…
— Нет.
Тамара Петровна поджала губы. И выдала последнее, что у неё оставалось:
— Ну и ладно. Раз так — я Лёшке всё расскажу. Как ты со свекровью. Как родную мать выставляешь. Посмотрим, что он скажет.
— Расскажите, — сказала Лена. — Заодно про восемьдесят тысяч расскажите. И про двести, которые забор стоил.
Гости разъехались за неделю. Без сцен — как-то сами, по одному, почуяв, что лето кончилось раньше календаря.
Дядя Гриша на прощание пожал Лене руку и сказал: «Хорошая ты, дочка. А Томка — она вздорная, ты не серчай». Зоя Марковна обиделась и не попрощалась. Галина уехала с ней в один день, всю дорогу до электрички жалуясь на радикулит. Сапрыкины уехали первыми и громче всех.
Лёша, когда мать всё ему рассказала, помолчал в трубку и сказал Лене: «Зря ты так с ней». И всё. Ни про забор, ни про счета, ни про то, кто два года тянул дачу. Маша после этого с отчимом разговаривать перестала, а Лена — перестала ждать, что он скажет что-то другое.
Про то, что было дальше с Тамарой Петровной, Лена узнала осенью — от той же Зои Марковны, они, оказывается, помирились. Тамара Петровна на зиму перебралась к Сапрыкиным, дальней родне — тем самым, что уезжали громче всех. Думала: своя кровь, примут. А вышло, что нянчила им внуков, мыла, стряпала на всю семью, а к весне ей сказали, что комната нужна, и без церемоний помогли собрать чемодан.
«Я ж им как родная», — жаловалась она Зое. Зоя пересказывала Лене и качала головой: надо же, как с людьми бывает. Лену это не обрадовало и ни за что не отомстило.
Дачу Лена осенью законсервировала сама. Слила воду, закрыла ставни, повесила на калитку новый замок — и ключ от него Лёше не дала.
