– Алис, мама позвонила. Шкаф надо переставить, он ей проход загораживает...
Я стояла у окна и смотрела на пакет в углу. Там лежали шторы. Карниз. Крепления. Всё готово, осталось только повесить, но это длилось уже семь дней.
– Сережа. У меня срок уже тридцать четыре недели.
– Я знаю, - он уже тянулся за ключами. - Завтра повешу точно. Обещаю.
Это было в пятницу вечером. Седьмое обещание за неделю.
Я не сразу стала такой. Первый год мы с Ниной почти не виделись - она жила в другом конце города, Сережа ездил к ней раз в две недели, привозил ей продукты, помогал с чем-нибудь по дому. Мне казалось, что это нормально. Сын помогает матери. Хорошо.
Потом мы поженились. И что-то изменилось - не резко, не в один день, а так, как мокнут обои: сначала пятнышко, потом пятно, потом и целиком вся стена.
Нина начала звонить чаще. По делу и не по делу - просто так, "проверить". Сережа всегда брал трубку. Даже в два часа ночи, когда я лежала с токсикозом и просила не включать свет, он вставал, выходил в коридор, тихо говорил полчаса.
– О чём вы разговариваете? - спросила я однажды.
– Да так. Ей одиноко.
За последний месяц Нина позвонила одиннадцать раз. Из них семь - в выходные. Из них четыре - пока мы были за столом или собирались куда-то идти вместе.
Совпадения бывают. Но не одиннадцать раз подряд.
За восемь месяцев беременности Сережа срывался к ней семь раз. То шкаф, то кран, розетка, опять шкаф, "посмотри почему интернет", снова кран, теперь шкаф снова - но уже другой шкаф. Я не считала намеренно. Просто у меня хорошая память на такие моменты, когда остаёшься одна.
Шторы я купила на двадцать восьмой неделе. Детская комната смотрела в сторону дороги - утром в шесть уже светло, фары ночью. Я нашла плотные, серые, с белыми облаками. Сережа сказал: "Классные. На следующей неделе повешу".
Следующая неделя превратилась в следующую, потом ещё в одну.
– Я могу сама повесть, но мне неудобно залезать на стремянку, - говорила я. - Ты понимаешь?
– Понимаю. Завтра точно.
Шесть раз за последнюю неделю он говорил "завтра точно".
***
В субботу утром я ещё спала, когда снова запиликал его телефон.
Нина.
Сережа вышел в коридор. Я слышала обрывки:
– ...ну мам... да, понимаю... нет, не тяжело... хорошо, буду через час.
Он вернулся, начал одеваться.
– Шкаф?
– Ну да. Она одна не может его подвинуть, он тяжёлый.
Я села на кровати. Живот тянул вниз - восьмой месяц, каждое движение стало отдельным усилием. А в детской пакет с шторами всё так же лежал в углу. Стремянка стояла в коридоре - я попросила Сережу достать её три дня назад, специально, чтобы напомнить. Не помогло.
– Сережа, - сказала я спокойно. - Если ты сейчас уедешь, я сама полезу на стремянку.
Он остановился.
– Не надо. Я вернусь в обед - и сразу повешу.
– Ты уже пять раз мне это обещал. А потом у тебя усталость, потом ужин, потом "завтра". Я говорю тебе прямо: я не хочу ждать. Я хочу, чтобы в комнате нашего ребёнка были шторы. Сегодня.
– Алис...
– Езжай, раз решил. Просто знай.
Он постоял секунду. Посмотрел на стремянку в коридоре. Потом взял ключи.
Дверь закрылась.
***
Я подождала полчаса. Думала, может, передумает, вернётся.
Нет, не вернулся.
Я взяла пакет с шторами, карниз, дрель. Вышла в детскую. Стремянка была там - четыре ступеньки, лёгкая алюминиевая. Я залезала на неё раньше, до беременности, тысячу раз.
Я поставила её под окно. Взялась за поручень. Поднялась на первую ступеньку. На вторую.
Я не знаю, что случилось дальше. Живот сместил центр тяжести - я это понимала. Но в голове была простая мысль: я просто хочу, чтобы в детской были шторы. Это не много.
На четвёртой ступеньке стремянка качнулась.
Я потеряла равновесие и сползла вниз, зацепившись боком за поручень. Приземлилась на ноги, но удар был резким. И сразу - тупая боль внизу живота.
Я сидела на полу и ждала, пока боль стихнет.
Она не стихала.
Я позвонила в скорую.
Потом - Сергею.
– Я в роддоме. Скорая приехала. Приезжай.
Голос у меня был ровный. Я была очень спокойна - тем странным спокойствием, когда уже ничего не изменить и надо просто делать следующее.
– Что?! Как?! Ты же обещала-
– Приезжай, - повторила я и убрала телефон.
***
Сережа приехал через сорок минут. Влетел в приёмный покой с белым лицом - я видела его через стекло, пока меня везли на кресле-каталке. Он что-то говорил медсестре, жестикулировал.
Меня положили в палату. Сказали: схватки начались раньше. Тридцать четыре недели. Будем останавливать, но, скорее всего - роды.
Сережа сел рядом, взял меня за руку. Долго молчал.
– Я не думал, что ты правда полезешь.
– Я говорила тебе прямо.
– Я думал...
– Я знаю, что ты думал.
Он молча сидел рядом. Я не отняла руку - злости не было, была только усталость, глубокая, как будто я несла что-то тяжёлое очень долго.
Через час в дверях появилась Нина.
Она вошла без стука. Огляделась, увидела меня, поджала губы.
– Ну, вот видишь, что наделала, - сказала она негромко, но чётко. - Нечего было лезть. Могла бы подождать немного.
В палате была медсестра - молодая девчонка, она как раз поправляла капельницу и замерла.
Я смотрела на Нину. На ее поджатые губы. На то, как она стоит в дверях палаты, хотя её никто не звал.
– Нина, - сказала я. - Выйдите из палаты.
– Что?
– Я вас не звала. Выйдите, пожалуйста.
– Я бабушка! Это мой внук! Я имею право!
– Пока это моя палата, - я смотрела на неё спокойно. - И я прошу вас выйти.
Нина посмотрела на Сергея. Сергей смотрел в пол.
– Серёжа, ты слышишь, что она говорит?
Он молчал.
Нина ещё раз посмотрела на меня. Потом на медсестру. Медсестра сделала вид, что очень занята капельницей.
– Хорошо, - сказала Нина наконец. Голос был тихий, твёрдый. - Хорошо.
И вышла.
Сережа поднял голову. И долго смотрел на меня.
Я закрыла глаза.
***
Сын родился в тот же вечер. Три килограмма двести - врачи сказали, хороший вес для тридцати четырёх недель. Назвали Митей.
Он был маленький и орал громко, как будто злился на весь мир заранее. Я лежала и думала: он выбрал правильную семью.
***
Прошло три недели.
Митя дома. Набирает вес по графику. Спит под серыми шторами с белыми облаками - Сережа повесил их на следующий день после выписки, молча, в восемь утра, пока я кормила.
Нина не звонит. Сережа ездит к ней раз в неделю, по воскресеньям. Когда возвращается - ничего не рассказывает, а я и не спрашиваю.
Общие знакомые передали: Нина всем рассказывает, что я "выгнала её из роддома, и даже не дала посмотреть на внука". Не упоминает, что пришла незваной и первое, что сказала - "сама виновата".
Но мне все равно. Впервые за восемь месяцев.
Только один вопрос не даёт покоя.
Я правильно сделала - или зря устроила сцену в роддоме, когда и без того всё было на нервах? Может, надо было промолчать, дать ей побыть с внуком, разобраться позже? Что вы на это скажете?