18 июня 1941 года. День выдался хмурым. По приходу Фёдора со службы мы встретились у него дома. Заночевали. С утра сидели за столом, пили чай, ели хлеб с вареньем — еда, которая когда-то казалась обыденной, теперь ощущалась как последний миг покоя. Говорили мало, почти не смотрели друг другу в глаза. Но мысли у обоих были одни — о войне. О той большой, долгой и жестокой, неотвратимой войне с коварным врагом, что уже не просто стучалась в дверь, а выла за окном, как голодный зверь.
Мы встали из-за стола почти одновременно. Фёдор неторопливо надел форменную куртку, проверил ремень, перекинул через левое плечо кобуру с личным оружием. Движения его были чёткими, привычными, он собирался на своё обычное дежурство, не думая о предстоящем огне и смерти.
Я не выдержал:
— Фёдор, — голос прозвучал хрипло, будто чужой, — война уже стучится не только в пограничные ворота — она в доме каждого из нас. Имеет ли смысл мне сейчас держать путь в Саратов, на службу? Или лучше вернуться к семье, пока ещё есть время? Сказать последнее «прощай», обнять жену, детей… Брони у меня нет — подлежу мобилизации в первую очередь.
Брат замер на мгновение, посмотрел на меня внимательно, словно взвешивая каждое слово. Потом положил руку мне на плечо:
— Война придёт ко всем, — тихо сказал он. — Но если мы будем думать только о себе, кто тогда останется защищать тех, кого любим? Идти надо. Идти, пока можем.
За окном шумел ветер, гнал по улице пыль и обрывки газет. Где-то вдали уже гремели эшелоны, а в воздухе висело ощущение неизбежного. Мы оба знали: этот день — рубеж. То, что будет после, уже никогда не станет прежним. Фёдор застегнул последнюю пуговицу, взял фуражку и направился к двери. Я последовал за ним — молча, с тяжёлым сердцем, но с твёрдым решением.
— Верно ты говоришь, Петро, — голос Фёдора звучал твёрдо, но в глазах читалась тревога. — Война с фашистами из Германии не нынче-завтра грядёт. Кто знает, может, и не увидимся больше…
Фёдор опустил взгляд, провёл ладонью по шершавой поверхности стола.
— Все будут нужны, — продолжил Фёдор. — Каждому уготовано своё место в боевом строю. Для меня это будет уже третья война. Годы берут своё, седина в волосах, боль в суставах по утрам… Но я не могу остаться в стороне, когда Родина зовёт. Давай соблюдём традиции, посидим на дорожку. Как в старые времена.
Мы сели на диван, минуту помолчали. Фёдор вздохнул:
— Теперь, брат, пошли, пора провожать тебя к поезду. Поезжай в Саратов. Отчитывайся, учись всему, что потребуется, а жизнь сама распорядится.
Фёдор поднялся, подошёл ко мне вплотную. Его руки, крепкие и мозолистые от многих лет службы, легли на мои плечи. Он крепко обнял, тепло прижал к своему пламенному сердцу — так, как обнимал когда-то младшего брата в детстве. Трижды поцеловал — старинный обычай прощания перед долгой разлукой. Мы быстро дошли до вокзала станции Ершов. Остановились, снова обнялись.
В глазах Фёдора и моих блеснули слёзы — он быстро смахнул их, стараясь сохранить суровый вид. Затем Фёдор отступил на шаг, расправил плечи и отправился своей быстрой походкой на службу. Я смотрел ему вслед — прямая спина, уверенная походка, форменная фуражка, чуть сдвинутая набок. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Где-то на станции уже гудел паровоз, готовясь унести меня навстречу испытаниям.
Вдруг Фёдор остановился махнул рукой мне издали, жест этот, простой и человеческий, прозвучал как напутствие: «Крепись, мужайся!» Вскоре подошёл состав «Саратов - Оренбург». После короткой остановки он отбыл со станции, унося меня, молчавшего в гнетущих мыслях. Я устроился на нижней боковой полке, прислонился лбом к прохладному стеклу. За окном проплывали улицы, домики Ершовские — привычные, знакомые с детства. Колёса ритмично отбивали свой вечный такт: «та-та-та, та-та-та», будто отсчитывая мгновения уходящего мирного времени.
Неожиданно выяснилось, что в этом же поезде, только в другом вагоне, едут мои друзья — Алексей Сидорович Скатков и Дмитрий Тряпкин. Мы нашли друг друга на вокзале, крепко обнялись, обменялись короткими новостями. Вместе направились в город, нашли временное пристанище в школе № 12 на улице Пугачёвской. Помещение пахло школьной пылью — будто время здесь остановилось в июне, до всех тревог и тревожных вестей.
В три часа дня нас принял заведующий облоно — Воейков. Сухопарый, с усталыми глазами, он выглядел так, будто не спал уже несколько ночей. Тревожная обстановка чувствовалась повсюду. Мы вошли в кабинет, замерли у стола. Воейков поднял голову, окинул нас взглядом и произнёс:
— Сегодня заседания не будет. Отчёты и дела перенесены на 22 июня, на 17:00. Занимайтесь текущими делами до особого распоряжения.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Напряжённость витала в воздухе, словно перед грозой. Мы переглянулись — каждый понял без слов: что-то назревает. И это «что-то» будет куда серьёзнее, чем перенос заседаний и отчётов. Выйдя из кабинета, я снова услышал стук колёс — где-то далеко, за городом, шёл очередной эшелон. Он увозил солдат, снаряды, судьбы. И мы, стоя у школьных окон, уже знали: скоро и нам придётся сделать шаг вперёд — туда, где нет места сомнениям, а есть только долг, дружба и память о тех, кто махал рукой на перроне: «Крепись, мужайся!»
Мы вернулись в школу № 12 — стены, ещё вчера наполненные детскими голосами и запахом мела, теперь стали нашим временным пристанищем. Разложили бумаги, взялись за книги — пытались привести в порядок мысли и дела в этом вихре внезапных перемен. Школа начала наполняться людьми: прибыли на сессию заочников многие друзья-коллеги из соседних районов. Встречи были короткими, объятия — крепкими, а разговор всегда сводился к одному: война, война… Слово это звучало в каждом доме, на каждой улице, в каждом сердце.
Великая Отечественная война обрушилась на город в считанные часы, словно ураган, сметающий привычную жизнь. Улицы, ещё недавно шумные и суетливые, теперь наполнились другим движением: военкоматы спешно формировали маршевые отряды, направляя их к вокзалу. По улицам шли колонны солдат — молодые парни с вещевыми мешками, седые ветераны, вчерашние рабочие и студенты. В воздухе витал запах железа, пота и пороха.
Всё было поставлено под строгий учёт: хлеба ни в магазинах, ни в столовых не было. Мы убедились в этом, когда пришли на обед в диетическую столовую на проспекте Кирова «Россия», на углу улиц Кирова и Радищевская. Длинная очередь, уставшие лица, скудный суп без хлеба – вот что нас ждало там. Город словно нахмурил брови, ощетинился. Народ грозно смотрел на Запад. В середине дня ждали выступления по радио с Правительственным сообщением. Что скажет Москва? Что происходит на Западной границе? На улицах и во дворах зданий концентрировался народ, с затаённым дыханием ждали выступления Сталина.
Ровно в 12:00 по московскому времени все радиостанции Советского Союза ожили. Раздались позывные, затем — знакомый голос главы правительства В. М. Молотова. Дата врезалась в память навсегда: 22 июня 1941 года. Голос Молотова звучал твёрдо, но в нём чувствовалась тяжесть ответственности. Он говорил о коварном и сильном враге — о фашизме, который вероломно напал на нашу страну. От Белого до Чёрного моря, по всей западной границе, 270 дивизий немецко-фашистских войск вторглись на нашу священную землю. Каждое слово звучало как удар колокола — отрезвляюще и беспощадно.
Люди замерли у репродукторов: на улицах, в цехах заводов, в школах, в домах. Женщины прижимали ладони ко рту, старики хмурили брови, юноши сжимали кулаки. Завершилась речь обращением к народу — призывом встать на защиту Родины. И последние слова, прозвучавшие в эфире, стали клятвой для миллионов:
— Наше дело правое, мы победим!
Эхо этих слов ещё висело в воздухе, когда мы к назначенному часу собрались в кабинете заведующего облоно — Воейкова. Часы на стене показывали 17:00.
Воейков поднялся из-за стола. Лицо его было серьёзным, взгляд — решительным.
— Что же, друзья, — начал он, — сейчас не до отчётов. Война. Поезжайте по своим местам. Сдавайте женщинам школьное хозяйство, а сами – за винтовку. Отчёт состоится после войны.
Мы переглянулись. В этих словах была вся правда момента: привычный порядок рухнул, прежние планы потеряли смысл. На смену им пришли долг, ответственность и готовность к борьбе. Выходя из кабинета, я оглянулся на город за окном. Ещё утром он жил обычной жизнью, а теперь менялся на глазах. Воейков обвёл нас взглядом — долгим, внимательным, будто стараясь запомнить каждого. Затем подошёл поочерёдно, крепко пожал руку и, не скрывая слёз, произнёс:
— До свидания. Берегите себя. Мы ещё встретимся.
Он не сказал «прощайте» — и в этом было что‑то обнадеживающее, будто он знал: мы вернёмся.
Облоно тогда размещалось в старом трёхэтажном здании на углу улиц Крапивной (теперь — Т. Шевченко) и Чапаевской. В городе громыхали трамваи, лязгали колёса, выстукивая привычный ритм на стыках рельс. Троллейбусного движения не было. На улицах кутерьма: все куда‑то бегут, маршируют солдаты, шныряют военные грузовики, везде чувствуется страх и предчувствие беды. Война ещё далеко, но кажется, что она уже совсем рядом, наступает на пятки…
Я решил, что раз времени немного есть, надо всё‑таки попытаться сдать сессию. Сначала в институте чуть экзамены из‑за мандража и всеобщей напряжённости не завалил, хоть всё знал. Всё как‑то пошло с утра не так, не заладилось… То в аудиторию не ту зайду, то имя‑отчество экзаменатора перепутаю — короче, на волоске висел я, но всё‑таки собрался, экзамен выдержал, сдал.
Вдруг нас зачем‑то всех вместе — четвёртый и пятый курсы, очников, заочников, всех, кто был в наличии, — согнали в институтский актовый зал. Вышел ректор — мужчина средних лет с седыми висками, в военном френче со орденом Красного Знамени, полученным ещё в финскую, на груди. Без лишних предисловий он громко и отчётливо произнёс перед затихшими студентами и выпускниками:
— Сынки, если кто не знает, то вчера, 22 июня, немецко‑фашистская Германия вероломно напала на нашу страну. Началась война, и всех нас ждут очень тяжёлые времена. Не многие доживут до её конца… Единственное, что я могу сделать для вас, — это вот… Берите.
Ректор показал на стол президиума в зале. На нём лежали разложенные ровными стопочками дипломы. Все молодые люди толпой бросились разбирать их — с шумом, гвалтом, выхватывая из рук друг у друга и толкаясь. Так я досрочно окончил институт и получил диплом о высшем образовании, хотя учиться мне было ещё ровно год. После такого чудесного получения диплома я ускоренным шагом добрался до школы № 12 на улице Пугачёвской. Тут уже все собирались в дорогу. Каждый взял свой нехитрый скарб: чемоданчики, баулы, у кого‑то — только вещевой мешок за плечами, — и на вокзал.
На вокзал шли молча. Народу было много — на перрон не пробраться. Мы взяли вправо вдоль железнодорожных путей, перемахнули изгородь и оказались у состава. Залезли в товарный вагон — пустой, с остатками соломы на полу. Поезд стоял порожняком, готовый к отправке на Восток, через Уральск — туда, где формировались новые части, где ждали отправки живая сила и техника для фронта.
Устроились как смогли: Алексей Сидорович сел у открытой двери, вдыхая запах шпал и мазута, а Дмитрий прилёг на солому. Паровоз дал гудок — долгий, протяжный — и состав медленно тронулся. Ночь прошла в дремоте под мерный стук колёс. К рассвету 23 июня мы прибыли в Озинки. Здесь мы вышли: наш поезд пошёл дальше, а нам нужно было с попутным транспортом добираться до Новопокровки и до Перелюба.
Через сутки после возвращения домой, 28 июня, я получил повестку. Обычный лист бумаги из сельсовета — а в нём вся судьба, вся жизнь, перевёрнутая с ног на голову: «Явиться в пункт сбора… Об отправке на фронт…» Пальцы слегка дрожали, когда я держал этот листок. Война, ещё вчера казавшаяся далёкой, теперь стучалась в дверь моего дома.