Я привез Марину из Горюхино в конце сентября. Помню, лил дождь, её единственные кроссовки промокли насквозь, и она боялась наступить на порог моей квартиры, словно та была хрустальной. "Максим, у тебя красивый ремонт", — прошептала она, оглядывая кухню. Тогда её серые глаза были огромными от удивления. В деревне она топила печь, носила воду из колонки, стирала в тазу. Отец пил, мать работала дояркой. Я, городской реаниматолог с зарплатой, позволяющей не думать о каждой копейке, показался ей принцем.
Я и был принцем. Первые два года я носил её на руках. Вылечил ей зубы. Купил хороший телефон, шубу, права, машину — скромную, но свою. Устроил на курсы маникюра: "Ты же творческая, Мариш". Она ходила месяц, бросила: "Там одни быдловатые тётки". Я не настаивал. Пусть сидит дома, думал я, будет уют.
Это была моя главная ошибка.
Потом она перестала готовить. Сначала по уважительным причинам: "У меня голова болит", "Ты меня не жалеешь". Потом причины отпали. Я приходил после ночной смены, — а дома воняло прокисшим борщом и грязными носками. Она спала до двух дня. На тумбочке — её телефон, который она не выпускала из рук даже в туалете.
— Марина, — сказал я как-то в среду, устало снимая ботинки. — У нас хлеба нет.
— А я здесь при чем? — буркнула она, не отрываясь от телефона. — Ты сам мог купить, мимо магазина идешь.
— Я с ночи, — напомнил я.
— Ну и что? У тебя зарплата большая. Мог бы домработницу нанять.
Это "мог бы" Я слушал постоянно. На все мои просьбы был один ответ: "Мог бы". Мог бы купить нормальную машину, а не этот таз. Мог бы квартиру побольше, у Светки муж такой же врач, а купил трёшку. Мог бы не ныть, в конце концов.
Я терпел. Глупо, по-мужски, когда терпишь и копишь обиду, надеясь, что человек сам одумается. Она не одумалась. Наоборот, её наглость росла как сорняк. Она начала критиковать моих друзей. Андрюху, моего лучшего друга с первого курса, назвала "неудачником с пузом". Мою мать, которая помогла мне с первым взносом за квартиру, — "старой каргой, которая лезет не в свое дело". Мать после этого плакала в трубку, но я просил понять: "Мама, она молодая".
В прошлом месяце случился эпизод, который стал последней каплей. Я подхватил какую-то простуду. Температура под сорок, я лежал пластом три дня. Просил воды — она наливала и ставила на тумбочку, потому что "ты сам дотянешься". Просил суп — она сварила дошик. Я решил долечиться в больнице.
Когда я вернулся через пять дней (меня подлечили коллеги, спасибо им), дома было тихо. Тихо — потому что она жила у Светки все это время. Вернулась через час после меня, с новыми сапогами (за мои деньги, с моей карты, которую я наивно не заблокировал), и даже не спросила, как я.
— Максим, — сказала она, бросая ключи на тумбу. — Ты чего такой кислый? Выписали — и слава богу. Слушай, а Светке её муж подарил шубу из песца. Ты мне такую не купил.
Я сидел на кухне, пил чай с лимоном, потому что горло всё ещё болело, и смотрел на неё. На её накачанные губы, которые теперь всегда были сложены в капризную трубочку. На её нарощенные ресницы. На её ленивую, расслабленную позу уставшей королевы, которую не обслужили.
— Марина, — сказал я тихо, — а шубу из песца ты заслужила?
Она опешила.
— Что значит "заслужила"? Ты — мужчина. Ты должен.
— Должен что? — я поставил кружку. — Должен терпеть твою лень, хамство, равнодушие? Должен вытирать твои сопли и оплачивать твои хотелки. Ты за последние три года что сделала? Посуду мыла раз в неделю, и то после того как я попрошу. Еду готовила по праздникам. Даже постельное бельё перестала менять — я сам его стираю и глажу! Ты кто, Марина? Ты не жена. Ты — балласт.
Она взвилась. Как фарфоровая статуэтка, которая вдруг ожила и заорала. Она вскочила с дивана:
— Ах я балласт? Да ты сам никто! Я приехала сюда молодой и красивой, а теперь ты меня называешь балластом? Ты украл мою молодость! Если бы не ты, я бы нашла нормального мужчину!
— Нормального, — повторил я. — Который бы вытащил тебя из деревни без гроша за душой, откормил, одел, научил пользоваться посудомойкой и дал карманных денег больше, чем твоя мать за год на ферме зарабатывает? И ты бы ему тоже в лицо плевала?
— Ты меня унижаешь! — заорала она и швырнула в меня пультом. Пульт попал в стену, разбился. — Я тебе всё припомню!
Я встал. Медленно. Чувствуя, как внутри всё обрывается. Не любовь — она умерла давно. Не жалость. А что-то тяжёлое и решительное.
— Хватит, — сказал я. — Марина, собирай вещи. Ты уходишь.
Она замерла. Кажется, до неё только сейчас дошло, что я не шучу.
— Ты... что?
— Я выгоняю тебя, — чётко, по слогам. — Вон из моей квартиры, из моей жизни. Забирай свои тряпки, свой телефон, который я купил, свои сапоги, которые я оплатил. И вали обратно в свою деревню. К маме. К коровам. Будешь там вспоминать, как ты была королевой в городе.
— Ты не можешь! — её голос стал тонким, визгливым. — Это и моя квартира тоже! Мы женаты!
— Квартира моя, куплена до брака. Машина моя. А ты — иждивенка без официального дохода. У тебя даже прав на эту квартиру нет. Я проконсультировался уже, — соврал я, но звучало убедительно.
Она завыла. Не заплакала — именно завыла, как по покойнику. Женская истерика в чистом виде, с обвинениями в адрес вселенной. Я стоял и смотрел на неё, и впервые за много лет мне не было её жалко.
— Вставай, — сказал я холодно. — Тебе не пять лет. Чемодан в шкафу.
Она вскочила, слёзы текли по её лицу.
— Ты пожалеешь! Ты будешь ползать на коленях! Ни одна баба тебе такого не даст, как я!
— Ты права, — спокойно ответил я. — Ни одна не даст мне такого отсутствия уважения, такой лени и такого хамства. Это уникальный набор, Марина. С ним — обратно, в Горюхино.
Она кинулась собирать вещи. Я не помогал. Я сидел на кухне, допивал остывший чай и слушал, как она швыряет в чемодан свои платья, кофточки, джинсы с дырками, которые я ненавидел, а она любила. Время от времени она вылетала в коридор с очередной порцией оскорблений: "Ты жмот! Ты никчёмный врач, тебя скоро уволят!"Я молчал.
Через два часа она стояла в прихожей. Растрёпанная, без макияжа. Чемодан, два пакета и плюшевый заяц, которого я подарил ей на первое свидание.
— Последний раз, — сказал я, прислонившись к дверному косяку. — Марина, если ты сейчас извинишься и скажешь, что готова измениться — начать убираться, готовить хотя бы раз в день, перестать хамить, — мы можем забыть этот разговор и попробовать склеить нашу жизнь.
Она подняла голову. Глаза — ненавидящие, сухие вдруг.
— Ты ещё приползёшь, — прошипела она. — Ты, старый, страшный, вонючий врач. Кому ты нужен с твоим графиком? Кто захочет с тобой жить? Ты — никто. Без меня ты — никто. — Она ткнула в меня пальцем с идеальным маникюром. — Ты будешь один, как пёс! И вспомнишь меня добрым словом!
— Хорошо, — кивнул я и открыл дверь шире. — Желаю тебе найти того, кто оценит твои уникальные качества. Только сразу предупреди — что ты умеешь только тратить деньги и оскорблять. Чтобы без обид.
Она вылетела в подъезд, как фурия. Я закрыл дверь на защёлку. Слышал, как она минуту топталась, потом начала звонить в звонок — долго, настойчиво, с перерывами. Потом стучать кулаком. "Максим, открой"! Я не открыл. Через 10 минут лифт уехал, хлопнула входная дверь.
Я прошёл в гостиную. Сел на диван, провалился в тишину. На журнальном столике — её грязная кружка с засохшим кофе. На полу — волосы. В воздухе — запах её духов, сладких, приторных. Я встал, вымыл кружку. Пропылесосил. Проветрил. Потом заказал себе огромную пиццу с пепперони, которой она не выносила запах, и открыл бутылку хорошего пива.
Позвонил адвокату, он сказал, что развод — дело техники, брачного договора нет, квартира куплена до брака, но она может претендовать разве что на то, что куплено в браке.
В дверь снова позвонили. Я не открыл. Потом пришло смс. От неё.
"Ты чудовище. Я тебе этого никогда не прощу. Мама сказала, что Бог тебя накажет. Ты украл мои лучшие годы. Я вернусь и уничтожу твою жизнь".
Я не ответил. Просто заблокировал номер, допил и лёг спать. Впервые за семь лет — один, но спокойно. Никакой истерики из-за того, что я не выключил свет в коридоре. Никаких "ты меня не любишь". Никакого затхлого запаха её обид.
Утром я проснулся от того, что за окном пели птицы. Встал, сварил себе кофе — настоящий, в турке, как я люблю. Почистил зубы и поехал на смену. Вечером купил новые кроссовки, потому что старые развалились. И никому не отчитывался.
Через месяц пришли документы о разводе. Я поставил подпись, не дрогнув. А ещё через полгода встретил Лену — медсестру из кардиологии, тихую, улыбчивую, с руками, умеющими делать всё: и уколы, и пироги, и просто гладить по голове. Она никогда не просила шубу из песца. Она спрашивает только: "Ты устал, Максим? Хочешь чаю?"
Марина, говорят, вернулась в Горюхино. Устроилась продавщицей в сельпо. И всем рассказывает, каким ужасным мужем я был. Я не обижаюсь. Пусть рассказывает.