Письмо, содержание которого я намерена привести ниже, не принадлежало к числу тех признаний, что ищут сочувствия или оправдания. Напротив, в нём ощущалась та осторожность, с какой человек касается воспоминаний, долго хранимых под замком.
Я переписала его почти без изменений.
После смерти мужа мне было отказано в том спокойствии, какое, по словам окружающих, приносит время.
Я не стану говорить о самом браке, ибо в подобных рассказах читатель нередко ищет причину дальнейших несчастий, между тем как истина почти всегда менее стройна. Скажу лишь, что, овдовев, я почувствовала не столько скорбь, сколько странное истощение души, будто прежняя жизнь завершилась прежде, нежели я успела заметить её конец.
По настоянию родственников и по собственной склонности к уединению я поступила послушницей в монастырь святой Бригитты, расположенный в северной долине, вдали от больших дорог.
Обитель сия была невелика и весьма стара. Её стены, потемневшие от сырости и времени, поднимались над каменистым склоном, а за ними простирался сад, который первоначально показался мне не более примечательным, нежели многие монастырские сады, устроенные ради лекарственных трав и хозяйственных нужд.
Лишь позднее я узнала, что именно он составлял сердце обители.
Первые недели прошли в молчаливом однообразии, столь свойственном подобным местам. Я обучалась правилам службы, разделяла труд с прочими сёстрами и старалась привыкнуть к порядку, где каждый час заранее принадлежал не тебе, но установленному распорядку.
В монастыре существовало особое правило: каждая сестра имела своё постоянное послушание.
Одни трудились в аптекарском помещении, иные переписывали книги, следили за бельём, кухней или часовней. Послушания почти никогда не менялись, и к ним относились с необыкновенной серьёзностью, словно обязанности эти были избраны не людьми, а чем-то более древним.
Мне же долгое время поручали лишь самые простые занятия, пока однажды отец-настоятель не велел явиться к нему после вечерней службы.
Я помню тот кабинет с необычайной ясностью.
Свеча горела возле стены, заставленной книгами; окно было открыто, и запах влажной земли проникал внутрь вместе с осенним холодом. Настоятель, человек преклонных лет и редкой сдержанности, долго рассматривал меня прежде, чем заговорить.
— С завтрашнего утра, сестра Агнес, — произнёс он, — вам будет доверен сад.
Я ожидала услышать дальнейшие распоряжения относительно растений или дорожек, но он умолк.
— Простите, отец, — сказала я, — мне надлежит ухаживать за ним?
На сей вопрос он ответил не сразу.
— Лишь собирать.
Более ничего объяснено не было.
Ещё до рассвета одна из старших сестёр проводила меня к садовой калитке. День обещал быть холодным; трава серебрилась влагой, а воздух стоял неподвижный и такой тихий, что слышалось падение капель с каменной стены.
Сестра Марта, сопровождавшая меня, была женщиной немногословной.
Она передала мне плетёную корзину и остановилась у входа.
— Вам известно, что делать? — спросила она.
— Нет, сестра.
На лице её появилось выражение, которое я тогда не сумела истолковать — не удивление и не страх, но нечто близкое к усталому смирению.
— Тогда смотрите внимательно.
В ту минуту я заметила туман.
Он поднимался не с лугов за стеной и не спускался с холма, как случается в холодные утра, но лежал внутри сада, будто возникал из самой земли. Он был необычайно плотен и при этом безмолвен; ветви деревьев исчезали в нём без постепенности, словно растворяясь.
Никто из сестёр не перекрестился и не выразил беспокойства.
Они просто ждали.
Не могу сказать, сколько это продолжалось — быть может, четверть часа, а быть может, меньше. Туман медленно редел, оставляя после себя влажный воздух и капли на листьях.
И тогда я увидела их.
Письма.
Они лежали среди трав, под кустами шалфея, возле старого колодца и на каменных дорожках — десятки конвертов, словно случайно обронённых невидимыми путниками.
Я подумала, что стала жертвой какого-то странного розыгрыша.
Но сестра Марта лишь указала на корзину.
— Соберите всё, что найдёте. До колокола.
Я подняла первое письмо.
Бумага оказалась сырой, но не размокшей; чернила не расплылись, будто письмо проделало долгий путь и только теперь достигло места назначения. На конверте не было имени.
На втором — тоже.
И на третьем.
Некоторые вовсе оставались незапечатанными, другие были перевязаны лентой, а несколько казались столь старыми, что я побоялась повредить их пальцами.
— Кто приносит их? — спросила я наконец.
Сестра Марта посмотрела поверх моей головы, туда, где последние полосы тумана ещё удерживались между деревьями.
— Мы не задаём подобных вопросов.
То утро стало началом моего послушания.
Каждый рассвет повторялся почти одинаково: туман являлся прежде солнца, а после него оставались письма, которые надлежало собрать, рассортировать и передать отцу-настоятелю. Некоторые он читал при нас, другие запирал в шкафу, ключ от которого никогда не покидал его одежды.
Ни одна сестра не обсуждала происходящее.
И всё же спустя несколько недель мне стало казаться, что среди них существует молчаливое ожидание — будто каждая когда-либо прислушивалась к шелесту бумаги с тайной надеждой или страхом.
Я не понимала тогда причины.
Поняла лишь позднее.
В то утро туман был особенно густым.
И среди писем, лежавших возле старого колодца, я увидела конверт, на котором впервые за всё время было написано имя.
Моё.