Осенью того года, когда я впервые поступила на службу в редакцию «Северного Вестника», мне едва исполнилось двадцать три года, и, признаюсь теперь без особенной гордости, я питала куда больше любопытства к сомнительным преданиям и человеческим тайнам, нежели к вопросам политики или хозяйственным заметкам, которыми столь дорожили мои старшие коллеги.
С раннего детства меня занимали рассказы, кои обыкновенно произносятся вполголоса и лишь при закрытых ставнях: семейные происшествия, исчезнувшие письма, странные совпадения, старые дома, в которых память держится упорнее людей. Моя покойная тётка, женщина благочестивая и весьма рассудительная, уверяла, будто подобная склонность составляет недостаток характера; однако я неизменно замечала, что даже она, осуждая подобные истории, всегда просила рассказать их до конца.
Женский институт, где я получила образование, не внушил мне большей практичности. Напротив, среди уроков словесности и истории я только яснее убедилась, что самые примечательные события редко попадают в официальные хроники и чаще сохраняются в письмах, семейных записях либо в признаниях, которые люди решаются сделать незнакомцу.
Моё положение в редакции было скромным. Мне отвели небольшую колонку в последних листах газеты, не вполне серьёзную по мнению редактора, хотя он выражался мягче и называл её «отделом частных наблюдений». Поначалу туда попадали описания местных происшествий, старинных поверий и редкие заметки, присылаемые читателями.
В порыве, который теперь кажется мне одновременно неосторожным и неизбежным, я поместила в газете объявление.
Я просила писать мне. Не о преступлениях, уже известных суду, и не о городских сплетнях, коих всегда в избытке, но о случаях странных, необъяснимых либо оставивших в памяти свидетельствующего такое впечатление, которое не изглаживается годами. Я обещала относиться к каждому письму с должным вниманием и, если позволят обстоятельства, сохранять анонимность автора.
Первое время приходили лишь пустяки: рассказы о вещих снах, подозрительных соседях и домашних предзнаменованиях, коим при ближайшем рассмотрении находилось самое земное объяснение.
Потому я почти не заметила тот конверт. Он лежал среди прочих на моём столе в одно дождливое утро ноября. Бумага его была необычайно плотной и словно более старой, чем следовало бы ожидать; на ней отсутствовал обратный адрес, а почтовый штемпель оказался смазан настолько, что место отправления нельзя было разобрать.
Особенное же впечатление произвело на меня не это.
От конверта исходил слабый запах сырости и трав — не неприятный, но удивительно неуместный в нашей городской редакции, где воздух обыкновенно пропитывался типографской краской и угольным дымом.
Письмо было подписано лишь инициалами. Я открыла его без особенного ожидания. Вместо обычного вступления, которыми любят сопровождать подобные признания, там стояла одна строка:
«Если Вы всё ещё собираете истории, сударыня, позвольте передать Вам ту, которую в нашем монастыре предпочитали не вспоминать после утренней службы».
Далее следовало:
«Я поступила в обитель спустя год после смерти мужа и получила послушание, какого не встречала более нигде. Каждое утро мне надлежало выходить в сад и собирать письма, оставленные туманом».
На этом месте, признаюсь, я перестала слышать шум редакции вокруг себя.
Ибо далее автор утверждал, что письма эти не имели адресатов, но всегда были кем-то написаны — и однажды среди них оказалось письмо, предназначенное ей самой.