— Серёж, я не поеду к тёте Вале на юбилей. И на остальные не поеду. Я не выдержу третье лето подряд.
Нина сказала это ровно, отложив телефон.
Муж дожёвывал, не поднимая глаз от своей тарелки.
— Опять начинается, — буркнул он. — Бабские капризы. Так положено.
— Кем положено?
— Всеми. Семья. У нас так.
И это была чистая правда. У них так. Каждое лето — июнь, июль, август — выстраивались в ряд дни рождения его родни, как банки на зиму на дачной полке. Тётя Валя в июне. Свёкор в июле. Двоюродная сестра Лариса в августе. И каждый отмечался не в кафе, не сухим тортом из «Пятёрочки», а дома, с тазами, с роднёй на пятнадцать человек, с трёхдневной подготовкой и недельным разгребанием после.
И готовила всё это — Нина.
— Я просто хочу один раз пропустить, — сказала она. — Один раз за три года.
— Поздно, — отрезал Серёжа. — С тётей Валей уже всё обговорено. Меню согласовано. Холодец твой она уже всем пообещала.
— Мой холодец она пообещала. Не спросив меня.
— Ну а как иначе. Ты же делаешь.
Вот в этом он, между прочим, был прав. Она же делала. Три года делала и ни разу всерьёз не отказалась — так, поныла и встала к плите. Откуда ему было знать, что в этот раз что-то изменилось.
Серёжа встал, чмокнул её в макушку — как ставят галочку.
— Не позорь меня перед роднёй. Один раз потерпи, потом отдохнёшь.
«Потом» у них не наступало никогда. После августа начинались осенние, и Новый год, и мартовские у свекрови.
Нина выбросила в ведро сгоревший тост, который забыла в тостере ещё утром.
В пятницу позвонила Оксана из бывшего отдела. Голос чужой, придушенный.
— Нин, у меня мама. Инсульт. Я тут одна, мечусь между больницей и работой, разорваться не могу. Можешь хоть на недельку приехать, посидеть с ней днём, пока я на сменах? Больше некого просить.
Оксана семь лет назад, когда у Нины всё горело, приезжала к ней без вопросов и сидела ночами. Такие долги не обсуждают.
— Конечно приеду, — сказала Нина. — Сейчас гляну билеты.
Она положила трубку с почти постыдным облегчением. Вот он, повод. Не каприз, не «бабская блажь» — беда, перед которой любой холодец отступит. К Оксане в Воронеж, на неделю, аккурат на тёти-Валин юбилей.
Вечером она рассказала Серёже. Спокойно, без нажима — думала, тут и спорить не о чем.
Он выслушал. Подумал. И сказал то, от чего у неё внутри что-то тихо осело.
— Так это ж до среды управишься. Юбилей-то в субботу. Слетаешь, вернёшься — как раз успеешь холодец поставить.
— Серёж. Человек при смерти. Я не на экскурсию еду.
— Так я и говорю — съезди, помоги. Я ж не против. Просто к субботе чтоб дома. — Он уже листал что-то в телефоне. — О, я тёте Вале наберу, сдвинем на воскресенье даже. Ей без разницы. И Ларисин день рождения можно на неделю подвинуть, я с ней договорюсь. Видишь, всё решаемо.
Он сидел на диване и на ходу перекраивал чужие дни рождения — двигал, как мебель, — лишь бы Нина всё равно осталась в упряжке. Чужую беду он встроил в свой график на одну строчку: «слетала, помогла, вернулась к плите».
И тут Нина поняла одну простую вещь, от которой стало даже спокойно.
Дело не в том, что он злой. Он не злой. Он просто не слышит — потому что ему удобно не слышать. Сколько ни говори, он будет кивать и двигать дни рождения. Слова до него не доходят. Доходит только сделанное.
— Хорошо, — сказала она.
Серёжа поднял глаза, удивлённый, что так легко.
— Вот видишь. Я ж говорю — всё решаемо.
— Решаемо, — согласилась Нина.
У них было отложено. Не «семейное» — её, с премий за два года, на отдельном счёте, про который Серёжа знал в общих чертах и в подробности не лез: «бабская заначка на тряпки». Сто восемьдесят тысяч. Копила на кухню — давно хотела заменить ту, что осталась от прежних хозяев.
В субботу, пока Серёжа уехал на рыбалку «набраться сил перед сезоном», Нина села к ноутбуку.
Сначала она перевела Оксане денег — на сиделку, нормальную, с медицинским, на две недели вперёд. Позвонила, договорилась сама, проверила. Оксане сказала правду: приехать не выйдет, но вот так — выйдет, и это не обсуждается. Оксана сперва отказывалась, потом расплакалась и замолчала.
А потом Нина открыла другую вкладку.
Санаторий в Кисловодске. Тот самый, куда она пять лет назад хотела — и не сложилось, потому что у свёкра был юбилей. Двенадцать дней. С нарзанными ваннами, терренкуром и одноместным номером, где никто не спросит про холодец.
Палец завис над кнопкой.
Сто двенадцать тысяч. Половина кухни. Той самой кухни, которую она терпела восемь лет.
Нина нажала «оплатить».
Чек упал на почту мгновенно. Возврату не подлежит. Поезд через два дня.
Она закрыла ноутбук и долго сидела, прислушиваясь к себе. Ждала, что станет страшно. Стало — легко. Так легко, что захотелось проверить, не заболела ли.
Серёже она сказала вечером. За ужином — тем же ровным тоном, каким он утром двигал чужие дни рождения.
— Я уезжаю во вторник. В Кисловодск. На двенадцать дней. Путёвка куплена, возврата нет.
Серёжа хмыкнул в чай.
— Ага. Конечно. А юбилей кто?
— Не знаю.
— Нин, ну хватит. — Он улыбался ещё. — Ты не посмеешь. Холодец, салаты, тётя Валя — ты ж не бросишь.
— Я уже всё решила, — сказала Нина. — Билет на руках. Помнишь, как это бывает? Когда уже всё решено и отступать поздно.
Улыбка у Серёжи поехала. Он узнал свои слова. Они вернулись к нему — той же стороной, какой он сам их подавал три дня назад.
— Это что, из-за поездки? Из-за того, что я дни рождения двигал? Так я ж для тебя!
— Не для меня.
— А как же тётя Валя? Свёкор? Лариса в августе? — голос пополз вверх. — На кого ты меня бросаешь? Я ж не умею холодец! Я и салат-то не нарежу на пятнадцать рыл!
— Научишься. — Нина встала, собрала тарелки. — Меню согласовано. Отступать поздно. Так положено.
Серёжа остался сидеть с открытым ртом, и впервые за восемь лет ему было нечего двинуть.
Во вторник она уехала.
Что было дома, она знала со стороны — по звонкам и по сообщениям свекрови, которые посыпались с субботы.
Тёти-Валин юбилей Серёжа пытался отменить. Не вышло — гости уже были позваны, торт заказан, тётя Валя обижаться не желала. Двигать на воскресенье оказалось некуда: в воскресенье у двоюродного брата своё. Перекроить чужие дни рождения вышло ровно настолько, насколько они сами захотели перекраиваться, — то есть никак.
В субботу Серёжа стоял у плиты один.
Свекровь приехала «помочь» — то есть сидеть на табуретке и руководить. Холодец у него не застыл: он не знал, что бульон надо варить с вечера, и сделал к утру. Салаты он резал три часа и порезал палец. Пятнадцать человек съели всё за сорок минут и спросили, где Нина.
— В санатории, — отвечал Серёжа сквозь зубы. — Здоровье поправляет.
— Это в разгар-то лета? Когда дни рождения? — ахала тётя Валя. — В наше время жёны мужа не бросали в такой день!
И тут — Нина узнала это от свекрови, которая в гневе пересказала ей всё дословно, не понимая, что хвалит невестку, — двоюродная сестра Лариса вдруг сказала:
— А чего она должна-то? Серёж, ты сам когда последний раз салат резал? Молодец Нинка. Я вон свой день рождения вообще в кафе сделаю в августе, хватит, наелись этих тазов.
Лариса, на которую Нина за восемь лет смотрела как на тень свекрови, в одну фразу отвалилась от стаи. В августе она и правда заказала кафе. Свекровь с ней с тех пор «прохладно».
Нарзанные ванны были именно такими, как обещал сайт.
Серёжа звонил каждый день. Первые дни — с обидой, потом без. На пятый рассказал, как мыл посуду после второго застолья до часу ночи. На седьмой — что отменил совместный с роднёй август и предложил тёте Вале в следующий раз «по-человечески, в кафе». На девятый просто спросил, как она там и не нужно ли чего.
Она вернулась через двенадцать дней, отдохнувшая так, что соседка не узнала.
Серёжа встретил на вокзале. Взял сумку. Молчал почти всю дорогу, а у подъезда сказал, глядя в сторону:
— Я… это. Холодец — это ад. Прости.
Не великая речь. Но в его исполнении это было примерно как извинение перед целой страной.
Свекровь обиделась и месяц не звонила — Нина эту тишину провела с удовольствием. Тётя Валя следующий юбилей и правда собралась делать в кафе. Оксанина мама поднялась на ноги, сиделка оказалась золотая, и Оксана теперь зовёт Нину крёстной матерью своего второго шанса. Лариса завела привычку звонить просто так.
А кухню Нина в тот год так и не поменяла. Денег осталось ровно на половину, и она решила, что подождёт ещё год — заодно проверит, надолго ли Серёжиного уважения хватит. Серёжа, к слову, с того лета научился делать холодец сам, на Новый год; получается так себе.
Вернувшись, Нина первым делом сняла с холодильника магнит из Кисловодска и прилепила его на видное место — поверх старого расписания дней рождения, которое восемь лет висело там как приговор.
