Хрустальная люстра рухнула в половине второго ночи. Я стоял в десяти шагах и видел, как тысячи стеклянных капель разлетелись по паркету Николаевского зала, а через секунду по ним прошлись подкованные матросские сапоги.
Меня зовут Павел Энгельгардт. В октябре семнадцатого мне было двадцать лет, и я служил юнкером Михайловского артиллерийского училища. Двадцать пятого октября нас подняли по тревоге и отправили на защиту Зимнего дворца. Защищать, как выяснилось, было почти нечем и почти некому.
Но я забегаю вперёд.
Днём мы прибыли ко дворцу через Дворцовый мост. Первое, что меня поразило: никакой обороны. Баррикад нет. Пулемётных гнёзд нет. У парадного входа стоял казачий разъезд, и казаки курили с таким видом, будто ждали не штурма, а конца смены. Я насчитал около тридцати человек. К вечеру они ушли.
Внутри дворца нас встретил хаос. По коридорам метались офицеры, отдавая приказы, которые никто не выполнял. В Малахитовом зале заседало Временное правительство. Керенского среди них не было. Он уехал утром на фронт за подкреплением. По крайней мере, так нам сказали.
А потом я увидел их. Женский батальон смерти.
Их было около ста тридцати человек. Коротко стриженные, в солдатских гимнастёрках, с винтовками. Командовала ими штабс-капитан Лосков. Девушки выглядели испуганными, но держались. Одна, совсем молоденькая, с круглым веснушчатым лицом, спросила меня, где уборная. Я показал. Она кивнула и ушла строевым шагом. Это было бы смешно, если бы не было так страшно.
К восьми вечера стало ясно, что дворец почти пуст. Я прикинул: нас оставалось человек семьсот. Юнкера, ударницы, несколько десятков офицеров и рота инвалидов-георгиевцев. Против нас, по слухам, стояли от десяти до пятнадцати тысяч. Красногвардейцы, матросы Балтфлота, солдаты Павловского и Кексгольмского полков. Соотношение было, мягко говоря, не в нашу пользу.
В девять часов сорок минут прогремел выстрел.
«Аврора». Все потом рассказывали про этот выстрел так, будто он расколол небо. На деле я услышал глухой хлопок со стороны Невы. Не взрыв. Хлопок. Потому что снаряд был холостым. Ни осколков, ни разрушений. Просто звук. Но этот звук сделал то, чего не смогли бы десять настоящих снарядов. Казаки, которые ещё колебались, ушли окончательно. Часть юнкеров Ораниенбаумской школы сложила оружие и вышла через задний двор. Психологически выстрел сработал точнее любой артподготовки.
А вот что действительно стреляло по дворцу, так это пушки Петропавловской крепости. Два снаряда попали в здание. Один разворотил карниз над входом, второй влетел в окно третьего этажа. Но даже это был не массированный обстрел. Тридцать пять выстрелов за ночь, из них попали два. Остальные ушли в Неву или выше крыши.
Что меня мучает до сих пор: настоящего штурма не было.
Я ждал атаки. Готовился к бою. Проверял затвор, считал патроны. Но вместо лавины солдат, идущих на стену, произошло нечто другое. Дворец просто... протёк. Как решето.
Сначала через подвалы, выходившие к Зимней канавке, проникли несколько десятков красногвардейцев. Их никто не остановил, потому что подвалы никто не охранял. Потом через боковые двери, через окна первого этажа, через чёрные лестницы для прислуги. Не штурм. Просачивание. Толпа, которая текла внутрь, как вода в трещины.
Я стоял на втором этаже, у лестницы, ведущей в Малахитовый зал. Рядом было ещё шестеро юнкеров. Мы слышали шум снизу, крики, топот. Потом на лестнице появился матрос. Один. Без оружия. Пьяный.
— Братцы, — сказал он, покачиваясь. — Чего стоите? Там винный погреб нашли.
Винный погреб Зимнего дворца. Один из крупнейших в Европе. Тысячи бутылок коллекционного вина, собранного тремя поколениями Романовых. Коньяки, токайские, шампанское урожая 1847 года. Красногвардейцы нашли его в первый же час.
И вот тут начался настоящий хаос.
Толпа, ворвавшаяся во дворец, разделилась. Часть искала министров. Часть искала вино. Вторых было больше. Много больше. По коридорам потекли ручьи бордового цвета. Люди пили из горлышек, разбивали бутылки об стены, падали на паркет и засыпали. В Гербовом зале я видел красногвардейца, который пытался засунуть бутылку шато-лафит в карман шинели. Бутылка не влезала. Он плакал.
А женский батальон к тому моменту уже ушёл.
Их вывели из дворца около десяти вечера, за несколько часов до падения. Кто отдал приказ, я не знаю точно. Слышал, что комендант дворца Пальчинский. Он понимал, что будет, если пьяная толпа найдёт сотню женщин-солдат в замкнутом пространстве. Ударниц отправили в казармы Павловского полка на Миллионной улице.
Но и там им досталось. Потом ходили слухи: избиения, насилие. Я не видел этого своими глазами. Знаю, что несколько девушек попали в госпиталь. Знаю, что штабс-капитан Лосков пытался их защитить и был избит. И знаю, что через три дня батальон расформировали. Тихо, без объяснений. Просто перестал существовать.
Вернусь к дворцу.
В два часа ночи двадцать шестого октября всё было кончено. Комиссар Антонов-Овсеенко вошёл в Малахитовый зал и объявил министрам, что они арестованы. Их было шестнадцать человек. Они сидели за столом и ждали. Просто ждали. Ни один не попытался бежать, хотя чёрные ходы были свободны до последней минуты.
Про люстру. Её уронили не большевики. Это сделал пьяный матрос, который полез по портьере на второй ярус Николаевского зала, зацепил ногой бронзовый кронштейн, и конструкция рухнула. Хрусталь разлетелся веером. Кто-то закричал. Я стоял рядом, вжавшись в стену, и смотрел, как матрос поднялся с пола, отряхнулся и пошёл дальше, хрустя осколками.
Меня не тронули. Я снял погоны, спрятал кокарду в карман и вышел через Салтыковский подъезд в четвёртом часу утра. На площади было тихо. У Александровской колонны горел костёр, вокруг него сидели солдаты и грелись. Один из них кивнул мне. Я кивнул в ответ.
Никто не спросил документов. Никто не выстрелил в спину.
Вот что я помню из цифр. Потери за всю ночь «штурма»: шесть человек убитых, около пятидесяти раненых. С обеих сторон. Шесть человек. За ночь, которая изменила историю ста пятидесяти миллионов. Позже Эйзенштейн снимет фильм «Октябрь», где штурм Зимнего покажут как грандиозную битву с жертвами и героизмом. На съёмках фильма, кстати, пострадает больше людей, чем в настоящем штурме.
А ещё я помню запах. Не пороха, нет. Вина. Весь дворец пропах вином. Красным, белым, креплёным. Потом большевики попытались уничтожить остатки погреба. Вино сливали в Неву. По воспоминаниям очевидцев, вода у Дворцовой набережной была красной два дня.
Но больше всего я помню хруст. Осколки люстры под сапогами. Осколки хрусталя, которому было больше ста лет, под подмётками людей, которые пришли строить новый мир.
Мне девяносто три года. Я пережил Гражданскую, эмиграцию, Вторую мировую в Париже. Лёжа ночью без сна, я перебираю в памяти ту ночь и понимаю: не было никакого штурма. Было медленное, пьяное, нелепое вползание толпы в пустеющее здание. Последнее правительство России сдалось без боя, а первое советское началось с разграбленного винного погреба.
Героизм, о котором потом напишут в учебниках, выдумали позже. Для красоты. Для мифа.
И вот что не даёт мне покоя. Нас было семьсот человек. Вооружённых, обученных, с пулемётами. Мы могли держать дворец сутки, может, двое. Но приказа стрелять никто не отдал. Министры не хотели крови. Они верили, что законность восторжествует сама собой, что Учредительное собрание расставит всё по местам. Благородно? Возможно. Но эта благородность стоила России всего, что случилось потом.
А девушки из батальона смерти? Они-то готовы были стрелять. Их увели. Спасли от толпы или лишили последнего шанса на сопротивление?
Я не знаю. Знаю только звук: тонкий, стеклянный хруст, который стоит в ушах семьдесят с лишним лет. Хрусталь Романовых под сапогами нового века. Скажите мне: если бы вы стояли там, с винтовкой в руках, без приказа, в здании, которое сдавали без боя, вы бы выстрелили? Или тоже сняли погоны и вышли в ночь?