Этот стон я слышу до сих пор. Тихий, монотонный, похожий на скулёж раненого зверька. Он не прекращался ни днём, ни ночью, и у меня, военного врача с тридцатилетним стажем, от этого звука тряслись руки.
Меня зовут Пётр Фёдоров. Осенью 1912 года я состоял младшим ординатором при лейб-медике Евгении Сергеевиче Боткине и сопровождал царскую семью в Спалу, охотничью резиденцию в Польше. Официально мы ехали на отдых. На деле я вёз с собой чемодан с бинтами, шприцами и морфием, потому что знал: с наследником может случиться что угодно в любую минуту.
Алексею Николаевичу было восемь лет. Светловолосый, голубоглазый мальчик с живыми глазами и повадками обычного ребёнка, который хочет бегать, прыгать и лазить по деревьям. Но обычным ребёнком он не был. Гемофилия типа B досталась ему по материнской линии, через королеву Викторию, и каждый ушиб, каждая царапина могли стать смертельным приговором. Кровь цесаревича не сворачивалась как у здоровых людей. Любое внутреннее кровотечение грозило превратиться в агонию, растянутую на дни.
В начале октября Алексей неудачно прыгнул в лодку. Ударился левым бедром о борт. Пустяк для любого другого мальчишки. Для него это стало началом кошмара.
Сначала появилась припухлость в паху. Потом опухоль стала расти. Кровь изливалась под кожу, заполняя ткани, давя на нервы. Температура поднялась до сорока. И начался тот стон.
Евгений Сергеевич не спал трое суток. Я видел, как он сидел у постели мальчика, держа его за запястье, и считал пульс. Губы шевелились беззвучно. Он считал и пересчитывал, будто надеялся, что в следующий раз цифра окажется другой. Не оказывалась.
На столе в соседней комнате лежала телеграмма от профессора Фёдорова из Петербурга. Консультация по проводу. Рекомендации: покой, лёд, морфий при невыносимой боли. Мы всё это делали. Морфий приносил облегчение на час, потом стон возвращался.
Императрица Александра Фёдоровна не выходила из комнаты сына. Она сидела на стуле у кровати, прямая, как свеча, и держала Алексея за руку. Не плакала. Ни разу при мне не плакала. Но когда я однажды случайно коснулся её пальцев, передавая стакан воды, они были ледяные. Как у мертвеца.
На четвёртый день Боткин вызвал меня в коридор. Закрыл дверь. Прислонился к стене и сказал тихо:
— Пётр Алексеевич, гематома растёт. Если кровотечение не остановится в ближайшие сутки, мальчик умрёт.
Я молчал. Что тут скажешь?
— Мы бессильны, — продолжил он. — У нас нет средства, которое заставит его кровь свернуться. Нет и не будет. Наука этого пока не умеет.
Он снял пенсне, протёр его полой сюртука. Руки у него дрожали. У Боткина, который оперировал под огнём в Маньчжурии в пятом году, дрожали руки.
А знаете, что поразило меня больше всего? Не бессилие медицины. Не стон ребёнка. Меня поразило то, что произошло дальше.
На шестой день болезни, когда Алексей впал в полузабытьё и мы готовили бюллетень, который по сути был бы предсмертным, императрица позвала Вырубову. Анна Александровна Вырубова, фрейлина и ближайшая подруга царицы, вышла из покоев с запиской в руке. Через час из Спалы полетела телеграмма в Покровское, Тобольская губерния.
Адресат: Григорий Ефимович Распутин.
Я узнал об этом от камердинера. Боткин узнал от меня. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом и ничего не сказал. Но я видел, как дёрнулся мускул у него на скуле.
Мы были врачи. Мы верили в анатомию, в физиологию, в законы, которым подчиняется человеческое тело. А императрица верила сибирскому мужику, который не окончил даже церковно-приходской школы.
Но вот что я должен рассказать честно, потому что я это видел своими глазами.
Ответ пришёл на следующий день. Телеграмма, несколько строк. Распутин писал: «Болезнь не так опасна, как кажется. Пусть доктора его не мучают слишком. Бог воззрил на твои слёзы. Будет жив».
Императрица прочла вслух. Я стоял у дверей и слышал каждое слово. Она прочла и впервые за неделю улыбнулась. Не радостно. С облегчением. Как человек, которому сказали, что пожар потушен.
А потом Алексею стало лучше.
Не сразу. Не чудесным образом, как потом писали газеты. Температура начала снижаться к вечеру следующего дня. Гематома перестала расти. Стон сменился тяжёлым, но ровным дыханием. Через три дня мальчик открыл глаза и попросил есть.
Боткин записал в журнале: «Улучшение состояния. Кровотечение прекратилось спонтанно». Спонтанно. Это слово, которым врачи прикрывают всё, чего не могут объяснить.
Я пытался найти рациональное объяснение. Пытался много лет. Вот факты, которые я знаю точно. Гемофилические кровотечения действительно могут останавливаться самопроизвольно, когда организм мобилизует оставшиеся факторы свёртывания. Это медицинская реальность. Совпадение с телеграммой могло быть случайным.
Но были и другие факты. К 1912 году Распутин уже трижды приезжал к больному наследнику, и каждый раз после его появления мальчику становилось лучше. Трижды. Дворцовый комендант Воейков вёл записи, и даты совпадали. Один раз можно списать на совпадение. Два раза вызывают вопрос. Но три?
А ещё я помню кое-что, о чём не принято говорить в медицинских кругах. Когда Распутин приходил к Алексею, он первым делом запрещал давать мальчику аспирин. Аспирин, который мы назначали как жаропонижающее. Аспирин, который, как выяснилось полвека спустя, разжижает кровь и усиливает кровотечения.
Сибирский мужик без образования знал то, чего не знали профессора Военно-медицинской академии. Или не знал, а чувствовал. Или угадал. Я не берусь судить.
Но императрица не рассуждала о совпадениях. Она была матерью. Её ребёнок умирал, а врачи разводили руками. И тут появлялся человек, после которого ребёнку становилось лучше. Каждый раз. Без исключений.
Как вы думаете, что бы вы выбрали на её месте? Научный скептицизм или жизнь собственного сына?
После Спалы всё изменилось. Распутин из странного гостя превратился в необходимость. В человека, без которого наследник мог умереть. Императрица не просто доверяла ему. Она зависела от него. А вместе с ней зависел двор. А вместе с двором, постепенно, незаметно, по капле, стала зависеть и политика огромной империи.
Боткин понимал это лучше меня. Однажды, уже в Петербурге, он сказал мне за чаем:
— Знаешь, что самое страшное, Пётр Алексеевич? Не то, что она ему верит. А то, что у нас нет ничего, что мы могли бы предложить взамен.
Он был прав. В 1912 году медицина не знала способа лечения гемофилии. Переливание крови было экспериментальной процедурой с непредсказуемым результатом. Синтетические факторы свёртывания появятся только через шестьдесят лет. Мы, лучшие врачи империи, могли предложить мальчику лёд, покой и морфий. Распутин предложил надежду. И результат.
Я не верю в мистику. Не верил тогда, не верю сейчас, когда мне за семьдесят и я давно не практикую. Но я верю в то, что видел. Мальчик умирал. Телеграмма пришла. Мальчик выжил. И этот факт я не могу вычеркнуть из памяти, как бы мне ни хотелось.
Иногда я думаю о другом. О цене. Доверие императрицы к Распутину стоило династии трона. Его влияние при дворе разъедало авторитет монархии, как та самая гемофилия разъедала сосуды Алексея. Медленно, изнутри, неостановимо. Министры назначались и снимались по его слову. Генералы скрежетали зубами. Газеты печатали карикатуры. Народ переставал верить царю, потому что царь, как им казалось, слушал юродивого.
А царица слушала единственного человека, который мог спасти её сына. Круг замкнулся.
В декабре 1916-го Распутина убили. В марте 1917-го рухнула империя. В июле 1918-го расстреляли всю семью. Алексею было тринадцать. Он так и не вырос.
Я часто возвращаюсь в ту ночь в Спале. Тёмный коридор. Запах карболки и свечного воска. Стон за закрытой дверью. И Боткин, который стоит у стены и говорит мне: «Мы бессильны».
А если бы не бессильны? Если бы в 1912 году медицина умела то, что умеет сегодня, понадобился бы Распутин? Поверила бы ему императрица, если бы врачи могли остановить кровотечение за час? Устояла бы династия?
Но история не знает сослагательного наклонения. Она знает только факты. Мальчик стонал. Врачи не могли помочь. Мать отправила телеграмму. Мальчик выжил. А империя погибла.
И я до сих пор не знаю, кого винить. Распутина, который пришёл? Врачей, которые не справились? Императрицу, которая выбрала сына, а не трон? Или болезнь, которая сделала этот выбор неизбежным? Скажите мне: если бы ваш ребёнок умирал, а единственный, кто мог помочь, грозил разрушить всё, что вам дорого, вы бы его позвали?