Я иногда перебираю портреты красавиц александровской эпохи — Нарышкина, Голицына, Загряжская, сёстры Скавронские — и всякий раз задерживаюсь на одном лице. Белизна плеч, кисейное платье, прозрачное, как утренний туман, и улыбка, за которой пряталась холодная голова дипломата.
Звали её Екатериной, носила она громкую фамилию мужа-героя, а Европа знала её под прозвищем куда более дерзким.
Княгиня Екатерина Павловна Багратион, урождённая графиня Скавронская, была собой видна, даже слишком. Кожа белая до прозрачности, глаза голубые, волосы золотым каскадом, а в лице та ангельская кротость, которою иные женщины обманывают мужчин вернее всякой хитрости.
Носила она индийский муслин, настолько тонкий, что сквозь него просвечивало всё, чем одарила природа. Из рода Скавронских, вознесённого ещё при Екатерине I, наследница большого состояния, она с пелёнок привыкла, что перед нею падают.
И падали!
Была это, читатель, не просто красавица, а красавица с холодным расчётом: за кротким взором работал ум, какому позавидовал бы иной посланник при дворе.
О начале этой истории позднее рассказывали по-разному.
В одной из светских легенд обе сестры Скавронские заглядывались на графа Палена, а он выбрал младшую, Марию. Старшая, Екатерина, будто бы потери не простила и с сестрою рассорилась навек. Доказать это теперь трудно; зато легенда слишком хороша, чтобы не пережить тех, о ком была придумана.
В ней-то уязвлённая Екатерина и примечает на одном из балов сухощавого смуглого генерала с лицом восточным и нравом солдатским. В столичных гостиных Багратион терялся. Он попросту ушёл с приёма, но дерзкая графиня нагнала его у самых дверей.
— Негоже бравому солдату бежать от слабой девицы! — шепнула она, тронув веером его рукав.
Генерал остановился, поморщился, провёл рукой по эфесу.
— Я, сударыня, под Очаковом не бегал, — отвечал он. — А тут, видно, оробел…
— Так оставайтесь же, князь.
— Опасно с вами, сударыня…
— Тем интереснее, — улыбнулась она.
Так эта сцена выглядит в романтическом пересказе.
История же, куда менее любезная к чувствам, свела их не любовью, а монаршьей волей.
2 сентября 1800 года император Павел I выдал Екатерину Скавронскую за своего любимца, князя Петра Багратиона. Венчались они в церкви Гатчинского дворца. Свадьба вышла настоящим блиц-венчанием: невесте не исполнилось и семнадцати, жених был значительно старше. Императрица Мария Фёдоровна, по позднейшим рассказам, убрала её к венцу бриллиантами.
А что чувствовали молодые? Этого никто не спросил.
Генерал Александр Ланжерон, человек насмешливый, оставил об этом союзе строки : «Эта богатая и блестящая пара не подходила к нему. Багратион был только солдатом… был страшно некрасив. Его жена была настолько бела, насколько он был чёрен; она была красива как ангел».
Каково, читатель? Лев русской армии, ученик Суворова, гроза французов, а дома ему отвели роль чёрного фона при белом ангеле!
Самое горькое, что Багратион-то пустоголовых красавиц, кажется, не жаловал. Ему приписывают фразу:
«Правда, я до вертушек никак не охотник. Я люблю умных…»
Фраза хороша, спору нет; только надёжной ссылки на письмо, из которого она якобы взята, найти не удаётся. А потому оставим её на совести пересказчиков. Ума у Екатерины Павловны и без того было хоть отбавляй! Беда лишь в том, что весь свой ум она держала не для мужа…
Совместная жизнь миновала быстро. В середине первого десятилетия нового века Багратион воевал с Наполеоном, жена же его отправилась за границу лечиться, путешествовать, блистать, жить своей жизнью. Супружеским домом Европа для неё уже не стала: она стала её сценой. Болезни, которыми княгиня прикрывала долгие отъезды, были вполне дипломатического свойства: лечиться она предпочитала в тех столицах, где гремели балы.
В Карлсбаде в 1807 году её встретил сам Гёте. Старый олимпиец занёс в записи, что княгиня Багратион, «красивая, прелестная, притягательная», собрала вокруг себя блестящее общество.
Тут уж, читатель, перед нами не пересказ и не салонная злоба, а свидетельство из первых рук.
А судьба по имени граф Клеменс фон Меттерних уже входила в её жизнь. Австрийский дипломат, будущий вершитель европейских дел, человек умный, холодный и неотразимый, оказался как раз тем собеседником, рядом с которым красота княгини переставала быть единственным её оружием.
Когда именно началась их связь, биографы спорят; бесспорно другое: в 1810 году Екатерина родила дочь, Марию-Клементину, и отцом девочки считался Меттерних. Имя ребёнка, право, говорило само за себя.
Вот тут, читатель, начинается место, где красивая легенда слишком часто притворялась документом.
Девочка носила имя Багратион. Позднее писали, будто сам император Александр I принудил князя признать чужого ребёнка своим; передавали и горькие слова мужа: «Однако она жена моя, и я люблю её, конечно».
Но ни приказ государя, ни эта фраза не подтверждены так твёрдо, чтобы строить на них сцену публичного унижения героя. Боевой генерал, не дрогнувший под картечью, вполне мог быть несчастен в браке и без эффектной бумаги, подсунутой ему под перо.
Между тем за облегающим муслином пряталась не одна страсть. В позднейшей европейской и биографической молве за княгиней закрепились прозвища одно дерзче другого.
«Chatte blanche», Белая кошка, — за чувственность, которую ей приписывали. «Русская Андромеда» — за красоту, прикованную к скале сплетен.
А главное прозвище, пережившее и её поклонников, и её недоброжелателей, родилось из тех самых прозрачных платьев: Le bel ange nu — Голый ангел. Историки повторяют его не как протокольную запись при дворе, а как часть славы, которую княгиня оставила после себя.
А что же супруг?
Пока княгиня кочевала из столицы в столицу — из Дрездена в Карлсбад, из Карлсбада в Вену, из Вены в Париж, меняя поклонников так же легко, как меняла свои прозрачные платья, Багратион делал своё солдатское дело.
Про карету её говорили, что она сделала из неё «второе отечество». Про его кошелёк — будто он оплачивал слишком многое из её блестящей жизни. Писали даже, что около 1807 года князь заложил орловское имение жены, чем привёл в негодование её родню. Но здесь, как и во всём, что касалось денег, любовников и семейной обиды, молва работала усерднее архивиста.
Несомненно одно: лев русской армии был прикован к женщине, давно научившейся жить без него.
В августе 1812 года под Бородином осколок раздробил ему ногу. Через семнадцать дней Багратиона не стало. Позднее рассказывали, будто незадолго до гибели он заказал художнику Волкову два портрета — свой и её. Два лица, которым так и не суждено было оказаться рядом при жизни… Рассказ красив; документального доказательства ему, впрочем, недостаёт.
А вдова между тем входила в зенит славы. В 1814 году, когда монархи Европы съехались в Вену делить наполеоновское наследство, ярче всех блистал Голый ангел.
Княгиня и герцогиня Саган, «Клеопатра Курляндии», жили рядом в Palais Palm на венской Schenkenstraße. И вышел знаменитый «любовный квадрат»: обе дамы прежде были связаны с Меттернихом, обе добивались внимания и благосклонности императора Александра, и было в этом соперничестве двух блестящих женщин столько большой политики, замешанной на ревности, что иные наблюдатели следили за стенами Palais Palm куда внимательнее, чем за картами Европы.
Австрийская тайная полиция подозревала княгиню Багратион в связях с русской стороной и доносила, будто она работает в интересах Александра. Бывала ли она настоящим агентом? Или была лишь удобной мишенью для тех, кому всегда проще объяснить политику женской постелью и женской интригой? Бог весть.
Современный историк, читая эти донесения, обязан держать ухо востро: полицейская бумага ещё не приговор и даже не всегда правда. Зато несомненно, что салон княгини был местом, где слышали новости, встречали нужных людей и вели разговоры, от которых в такой год могла зависеть не одна придворная сплетня.
Голый ангел пережил своего льва на сорок пять лет. В 1830 году княгиня вышла за английского генерала и дипломата лорда Хоудена, который был значительно моложе её, но брак этот продержался недолго. Расставшись с новым мужем, она снова вернулась к фамилии Багратион.
Дочь Клементина угасла молодой. Время долго щадило красавицу: говорили, что и в зрелые годы она сохраняла девичью стройность. Но к старости ноги отнялись, и лакеи возили её в кресле по парижским гостиным.
Почила она в Венеции, в 1857 году, семидесяти трёх лет от роду. И вот что любопытно, читатель: сменив страны, любовников и даже мужей, она в конце концов вернулась к одной-единственной фамилии — фамилии того смуглого солдата, с которым её когда-то обвенчала чужая воля…