В родильном зале было светлее, чем в предродовой, и это казалось Ане обманом. Там, в коридоре, она была вольна делать что угодно. Могла ходить, могла раскачиваться, могла стонать в подушку и сворачиваться калачиком между схватками. Здесь всё было по-деловому: холодная сталь кресла, клеенка, одна-единственная поза, пугающий вид аппаратов с проводами и лицо акушерки — сосредоточенное, как у штурмана перед бурей.
— Анечка, потуга! — скомандовала акушерка Марьяна, глядя на монитор. — Вижу головку. Рожаем!
Но Аня вдруг испугалась по-настоящему. Не боли — боль в этот момент притупилась. Она испугалась, что разорвёт промежность, как в красках рассказывала известная блогерша. В момент пика потуги, когда голова ребенка уже показалась и вот-вот должна была родиться, Аня вдруг изо всех сил свела ноги вместе и напрягла пресс, пыталась втянуть обратно это что-то, разрывающее ее тело.
— Ноги убрала! — зло рявкнула акушерка, но было поздно.
Мышцы пресса, ног и матки сократились в страшном спазме. Тело малыша, уже вошедшее в родовой канал, застряло. Головка вышла, но плечики, самые широкие косточки, попали в ловушку из-за сужения выхода.
Марьяна действовала молниеносно: она попыталась развести колени Ани, но та, обезумев от страха, сводила их мертвой хваткой.
И в этот момент раздался отчетливый звук. Не громкий, не хруст, как бывает при переломе ветки. Это было что-то влажное, короткое — «кр-р-р». Как щелчок.
Врач, подбежавший на крик акушерки, разжал ноги роженицы и помог ребенку родиться.. Девочка. Синяя, молчавшая.
— Перелом ключицы, — устало констатировала неонатолог.
Аня смотрела на дочь, которую впервые положили ей на грудь. Девочка не плакала — она тихо, прерывисто дышала. Правая ручка была плотно зафиксирована повязкой. Та самая ключица. Та самая косточка, которую Аня сломала своими ногами.
Сломала. Своему ребёнку.
В палате, когда все ушли, Аня осторожно коснулась кулька. Младенец вздрогнул — видимо, от боли. И тогда Аню накрыло. Не послеродовая хандра, а чёрная, душная волна настоящего, горького раскаяния.
«Я тебя сломала. Я. Ты вылезала — а я тебя сжимала. Я тебе плечико перешибла. Почему я это сделала? Господи, прости».
Она плакала молча, уткнувшись в больничную подушку, чтобы не разбудить соседку по палате. Каждая мысль била наотмашь: ведь её учили, объясняли, говорили: «Ноги широко, ноги на подставки, ни в коем случае не сводить». А она испугалась. Послушала какую-то блогершу. И теперь у дочери — первая в жизни травма, и это мама её подарила.
Аня вспоминала тот миг — звук «кр-р-р». Ей казалось, она будет слышать его всегда. Ночью, когда кормила девочку и та просыпалась с тихим всхлипом; днём, когда пеленала и случайно задевала больное место. И каждое утро Аня шептала:
— Прости меня, маленькая. Я не хотела. Никогда больше. Я не закрою ноги — никогда. Ни за что.
Она врала. Потому что знала: второй раз не случится. Только первая дочка останется с этой историей — как живой укор, как урок, выжженный не в памяти, а прямо в костях. И каждый раз, когда Аня будет смотреть на её правое плечо, она будет вспоминать, как один миг паники превратил рождение в предательство.