Я нашёл её на нижней полке, за двумя начатыми коробками и пакетом с забытыми декалями. Коробка была потёртая, со слегка замятым углом. На крышке — Пе-2, вид в три четверти сверху, зелёно-чёрный камуфляж, красные звёзды. Масштаб 1:72. Я поставил её на стол, включил лампу и поднял крышку.
Внутри всё было аккуратно: два серых литника, прозрачная рамка фонарей, декаль в отдельном пакетике, инструкция, сложенная вчетверо. Пахло старым пластиком — тем сухим, чуть сладковатым запахом, который появляется у коробок, простоявших несколько лет.
Я взял в руку фюзеляж. Провёл пальцем по расшивке. Два киля, длинный нос, характерный гаргрот. Пешка.Самолёт, которого боялись свои и чужие, свои потому, что машина была сложной и не прощала ошибок, чужие, потому что с пикирования она клала бомбы точно.
Потом я посмотрел на декаль. Там значился борт из состава 410-го бомбардировочного авиаполка. Сорок третий год. Я закрыл глаза, чтобы разглядеть номер получше, и воздух стал другим.
Земля пахла бензином и сырой травой.
Я стоял на краю лётного поля, и глаза ещё не привыкли к темноте. Минуту назад я был за столом, а теперь — здесь, где-то на Северо-Западном фронте, в конце лета сорок третьего. Я знал это не потому, что видел надпись или указатель. Знание пришло сразу, как всегда, — вместе с ролью, вместе с телом, которое было не совсем моим.
Я был штурманом. Лейтенант. Фамилия, звание и номер личного дела существовали где-то на краю сознания, но сейчас это не имело значения. Имело значение другое: вылет через сорок минут.
Справа, в двадцати шагах, стоял самолёт, Пе-2. Я видел его тёмный силуэт — два мотора, два киля, длинный прозрачный нос. Под левым крылом горела переноска — голая лампочка на длинном проводе, который тянулся к технической палатке. В её желтоватом круге двигался техник, невысокий, в промасленном комбинезоне. Он делал что-то с левой стойкой шасси.
— Сёмин, — позвал я.
Техник выпрямился, вытер руки ветошью.
— Здесь, товарищ лейтенант.
— Как машина?
— Левый мотор масло гонит, немного. Я сальник подтянул, но его менять надо. После вылета поменяю. На один раз хватит.
— А правый?
— Правый в порядке. Там всё чисто. Свечи проверил, давление в норме.
Сёмин говорил спокойно, как человек, который точно знает границу между «нормально» и «опасно». Я кивнул.
— Бомбы подвесили?
— Час назад. Четыре сотки. Взрыватели вставят перед самым запуском, оружейники ждут.
Четыре сотки — четыре фугасные бомбы ФАБ-100. Четыреста килограммов на внутренней подвеске. Для ночного вылета — обычная нагрузка.
Я обошёл самолёт. Пе-2 казался большим в темноте — длиннее и выше, чем на фотографиях.Нос, полностью остеклённый, сейчас выглядел как слепой глаз, чёрная полусфера, в которой ничего не отражалось. Это была моя кабина — штурманская. Под ногами будет стекло, земля, темнота. Прицел. Бомбосбрасыватель.
Я дотронулся до обшивки. Металл был холодный и чуть влажный от вечерней росы. Краска — матовая, шершавая под пальцами. Зелёный верх, голубой низ. Сейчас это не имело значения — ночью все самолёты одного цвета.
В землянке горела керосиновая лампа. За столом из снарядных ящиков сидел командир экипажа — старший лейтенант Волков. Лётчик. Ему было двадцать шесть, и выглядел он на сорок. Это не преувеличение. Он летал с первого дня войны, сначала на СБ, потом пересел на пешку. У него были очень спокойные глаза и короткие рыжеватые волосы, стриженные под машинку.
На столе лежала карта, прижатая стреляными гильзами по углам.
— Садись, — сказал Волков. — Давай пройдём маршрут.
Я сел. Он ткнул карандашом в точку.
— Взлёт в ноль тридцать. Набор до двух тысяч. Курс двести восемьдесят. Через двадцать две минуты — поворотный. Здесь.
Карандаш переместился.
— Дальше — курс триста десять. Через шестнадцать минут — цель. Переправа. Мост понтонный, немцы навели позавчера. Днём по нему не работали — зенитки. Ночью пойдём мы.
— Один экипаж? — спросил я.
— Два. Мы и Горелов. Он идёт вторым, с интервалом в три минуты.
— Освещение?
— САБы не берём. Луна. Полнолуние через два дня, сегодня почти полная. Река будет видна. Мост — хуже, но ты его найдёшь.
Я посмотрел на карту. Река, изгиб, отметка переправы. Понтонный мост — цель узкая, длинная, низкая над водой. С двух тысяч метров ночью — как нитка. Даже в лунном свете.
— Пикирование? — спросил я.
— До тысячи двухсот. Ниже не пойдём. Зенитки наверняка стоят, просто мы их пока не видели.
Волков не уточнял. Он никогда не уточнял. Слово «наверняка» в его устах значило ровно то, что значило, — он исходил из худшего.
— Вывод из пикирования — курс девяносто, со снижением, уход на бреющем до вот этого леса. Потом набор и домой.
Он нарисовал стрелку, аккуратную, тонкую.
— Вопросы?
— Высота подхода к цели?
— Две тысячи четыреста. За пять километров до цели начнёшь наводить. Я лягу в боевой курс, ты работаешь прицелом. Как обычно.
Как обычно. Это значило — бомбить будем с пикирования, штурман ведёт, лётчик пилотирует по командам. Пе-2 строили как пикировщик, и его система автоматического вывода из пикирования была одной из главных отличий от всего, что летало в советских ВВС. Автомат АП-1 выводил машину, даже если лётчик терял сознание от перегрузки.Но ночью автомат, это одно, а собственные глаза и внутреннее чувство высоты, совсем другое.
— Ясно, — сказал я.
— Покажи маршрут.
Я провёл пальцем по карте. Взлёт. Курс двести восемьдесят. Поворотный. Курс триста десять. Цель. Пикирование. Вывод. Отход. Набор. Домой. Волков кивнул.
Стрелок-радист уже был у самолёта, когда мы вышли. Сержант Батурин. Двадцать лет, вологодский, тихий. Он сидел на ящике из-под патронов и проверял пулемёт — ШКАС, который стоял в верхней установке. Рядом лежал второй, для нижней люковой точки.
— Рация проверена, товарищ старший лейтенант, — сказал он, не поднимая головы. — Частоты настроены. Запасные — записал.
— Лента?
— Набита. Четыреста на верхний, триста на нижний.
Батурин был хороший стрелок. Не из тех, кто палил при первом звуке, а из тех, кто ждал. Ночью это важно — трассеры демаскируют, и если стрелять рано, истребитель увидит тебя раньше, чем ты его.
Волков подошёл к самолёту, положил ладонь на фюзеляж.
— Сёмин.
— Здесь.
— Левый мотор?
— Дотянет, товарищ командир. Я лично проверил. Давление масла в норме, но после посадки буду менять сальник.
— Добро.
Волков обошёл машину точно так же, как я двадцать минут назад, — только он делал это иначе. Он не дотрагивался до обшивки пальцами, а смотрел. Внимательно, медленно, от носа к хвосту. Проверял зазоры элеронов, щитки, тормозные решётки, створки бомболюка. Всё это — при свете одной лампочки и собственного фонарика, узкий луч которого он прикрывал рукой.
Затем он поднялся по стремянке и заглянул в кабину. Пробыл там минуту. Вылез.
— Нормально, — сказал он.
Это было его высшее одобрение.
Мы ждали.
Это самая тяжёлая часть ночного вылета — не взлёт, не пикирование, не зенитки. Ожидание. Когда маршрут изучен, машина проверена, экипаж у самолёта, а до запуска ещё двадцать минут, и эти двадцать минут растягиваются в странную, густую тишину.
Батурин курил, пряча огонёк в кулаке. Волков стоял у крыла и смотрел на небо. Луна ещё не поднялась, но восточная часть горизонта уже чуть светлела — не от зари, а от того далёкого, мертвенного сияния, которое предвещает лунный восход.
Я сидел на стремянке и перебирал содержимое своего планшета. Карта, линейка, карандаш, транспортир, блокнот с расчётами. Всё на месте. Я делал это уже в третий раз и знал, что делать в четвёртый — бессмысленно. Но руки продолжали.
Ночь была тёплая. Август. Трава стрекотала кузнечиками — много, громко, настойчиво. Где-то далеко, за лесом, глухо стучало — артиллерия. Не наша и не по нам. Просто фронт жил своей ночной жизнью.
— Лейтенант, — позвал Волков.
Я подошёл.
— Ты сколько ночных налетал?
— Шесть вылетов.
— С пикированием?
— Два.
Он помолчал.
— Луна поднимется к моменту выхода на цель. Река будет видна хорошо. Мост — хуже. Он серый, низкий, и понтоны будут сливаться с водой. Ищи не сам мост, а тени от него. Лунный свет даст тень по воде — ниже по течению. Понял?
— Понял.
— Не торопись с прицеливанием. Лучше выйти на второй заход, чем бросить в воду.
Второй заход. Ночью. Над зенитками. Это означало — если первый раз не положим, придётся повторить пикирование, и немцы уже будут знать, что мы здесь. Но Волков сказал это так, будто речь шла о чём-то обычном. Для него, возможно, так и было.
— Я положу с первого, — сказал я.
Он не ответил. Только кивнул — коротко, без выражения. Я понял: он не верил и не не верил. Он просто ждал.
В ноль двадцать пять пришёл связной — молодой боец в пилотке, с запиской.
— Вылет подтверждён. Запуск в ноль двадцать пять.
Это означало — сейчас.
Всё изменилось мгновенно. Ожидание кончилось, как обрезанная нитка. Тело стало другим — точным, быстрым, собранным. Это знакомое чувство: за секунду до действия мир сужается до последовательности операций, и каждая из них абсолютно ясна.
Сёмин уже был у левого мотора.Оружейники, их было двое, подбежали к бомболюку. Один полез под фюзеляж с фонарём, второй подал ему что-то — я знал, что это взрыватели. Через минуту бомбы стали боевыми.
Я забрался в носовую кабину. Это было непросто — нужно было протиснуться через люк, перешагнуть через приборную доску и устроиться в остеклённом носу, где места хватало ровно на одного человека, его планшет и прицел.
Прицел ОПБ-1Р стоял перед глазами — чёрный, компактный, с окуляром и маховичками ввода данных. Сейчас я не видел через него ничего — только стекло и темноту. Через час увижу реку.
Под ногами — стекло. Через него была видна трава, подсвеченная лампочкой Сёмина. Странное ощущение: стоишь в самолёте и видишь землю у себя под ботинками.
Я разложил карту на колене, привязал планшет. Проверил кислородную маску — на двух с половиной тысячах она не нужна, но приказ есть приказ. Проверил переговорное устройство.
— Штурман на месте, — сказал я.
— Стрелок на месте, — через секунду отозвался Батурин откуда-то из хвоста.
Волков уже был в кабине. Я слышал, как он щёлкает тумблерами.
— Запуск правого.
Мотор кашлянул, провернул винт на два оборота и схватил. Звук был резкий, жёсткий, совсем не похожий на ровный гул, который я ожидал. Пе-2 был оснащён двумя моторами М-105 — двенадцатицилиндровыми, жидкостного охлаждения. Каждый давал тысячу сто лошадиных сил. Сейчас правый набирал обороты, и самолёт начал мелко дрожать.
— Запуск левого.
Левый запустился со второй попытки. Чуть хуже, чуть неохотнее. Сёмин стоял в стороне и смотрел. Я видел его фигуру через боковое стекло — неподвижный, руки опущены. Он слушал мотор. Потом поднял руку — большой палец вверх. Давление масла в норме.
Оба мотора работали на малых оборотах. Самолёт дрожал и гудел, как живой. Запах выхлопа пополз в кабину — сладковатый, горячий, с привкусом бензина. Фонарь был сдвинут назад, и ночной воздух мешался с горячим потоком от моторов.
— Приборы в норме, — сказал Волков. — Рулим.
Машина качнулась и пошла. Рулёжка ночью — особое дело. Стоянка была обозначена тремя фонарями — керосиновыми, в жестяных банках, расставленными по земле. Полоса — двумя рядами таких же огней, тусклых, жёлтых, едва различимых. Пе-2 катился между ними, подпрыгивая на кочках. Каждый толчок отдавался в остеклённом носу — стекло скрипело, приборы подрагивали.
На полосе Волков остановил машину. Развернул. Я увидел перед собой два ряда огней, уходящих в темноту, — как тоннель с открытым потолком. Звёзды. Никакого ветра. Кузнечики умолкли — их перекрыли моторы.
С КП — зелёная ракета. Мне не нужно было её видеть, потому что Волков увидел раньше.
— Взлетаем.
Моторы взревели. Звук стал сплошным, тяжёлым, давящим на грудь. Машина рванулась. Огни побежали мимо, ускоряясь.Тряска, жёсткая, колёсная, билась снизу, через стекло, через мои ноги, через весь корпус. Потом тряска прекратилась.
Мы оторвались.
Земля ушла вниз — сначала быстро, потом всё медленнее, по мере набора. Огни полосы превратились в две тонкие линии, потом — в россыпь жёлтых точек, потом исчезли. Темнота.Только приборы, подсвеченные красным, чтобы не слепить, и звук моторов.
Пе-2 набирал высоту.
На двух тысячах Волков выровнял машину. Я лёг на курс двести восемьдесят и начал считать время. Штурманская работа ночью — это чистая математика, помноженная на веру в свои расчёты. Ориентиров внизу не было — темнота.Иногда вспыхивал далёкий огонёк, деревня, окно, костёр, и тут же гас. Иногда проступала дорога — светлая нитка по чёрному. Но привязаться к местности было почти невозможно.
Я вёл по компасу, по часам, по скорости. Расчётное время до поворотного — двадцать две минуты. Через двадцать одну минуту я сказал:
— Поворотный через минуту. Курс триста десять по моей команде.
— Принял, — ответил Волков.
— Поворот.
Машина плавно накренилась. Звёзды поехали в сторону. Потом выровнялись. Новый курс. Шестнадцать минут до цели.
Луна поднялась. Она была справа и чуть позади — большая, жёлто-белая, яркая. Мир внизу изменился. Темнота перестала быть непроницаемой — появились тени, контуры, полутона. Лес выглядел как тёмная шкура с морщинами. Поля — как бледные заплаты. И река — я увидел её раньше, чем ожидал.
Она блестела. Лунный свет лежал на воде широкой полосой, и река выглядела как дорога из жидкого серебра. Каждый изгиб, каждая старица, каждый рукав были видны отчётливо.
— Вижу реку, — сказал я.
— Вижу, — подтвердил Волков.
— Цель по расчёту через восемь минут. Мост должен быть на третьем изгибе от устья притока. Ищу.
Я приник к прицелу. Через оптику земля стала ближе, но уже — поле зрения сузилось до круга, в котором медленно плыли серебристая вода и чёрные берега.
Семь минут. Шесть. Пять.
— Батурин, наблюдай заднюю полусферу, — сказал Волков.
— Наблюдаю, — ответил стрелок. — Чисто.
Четыре минуты.
Я увидел мост.
Нет — сначала я увидел тень. Волков был прав. Тонкая тёмная полоска пересекала лунную дорожку на воде, и ниже по течению от неё тянулась вторая полоска — тень от понтонов. Сам мост был едва различим — серый, низкий, сливающийся с берегами. Но тень выдавала его безошибочно.
— Цель вижу. Мост. Азимут — на два градуса левее курса. Дальность — примерно четыре километра.
— Принял. Ложусь на боевой.
Машина чуть довернула. Мост пополз к центру прицела.
— Боевой курс, — сказал я. — Держать. Скорость триста двадцать. Высота две четыреста. Ввожу данные.
Я крутил маховички прицела. Высота. Скорость. Угол пикирования. Ветер — расчётный, два метра в секунду, боковой. Всё это нужно было сделать точно, быстро и один раз. Поправок не будет. В пикировании — только смотреть и нажимать.
— Готов, — сказал я. — На боевом.
Тишина. Только моторы.
— Внимание — пикирование.
Волков отдал штурвал. Нос Пе-2 опустился. Земля прыгнула вверх — в прицеле, в стекле под ногами, во всём мире. Машина пошла вниз.
Пикирование на Пе-2 — это не падение. Это управляемый, устойчивый спуск под углом пятьдесят-шестьдесят градусов, с тормозными решётками, которые не дают разгоняться сверх допустимого. Решётки выпускались автоматически — перфорированные щитки под крылом, создававшие сопротивление. Скорость держалась на пятистах, не больше.
Но ощущение было такое, будто земля летит навстречу.
Мост рос в прицеле. Сначала — ниточка. Потом — полоска. Потом — я стал различать отдельные понтоны, тёмные прямоугольники на воде. На берегу — что-то, машины или укрытия, я не мог разобрать.
Две тысячи метров. Тысяча восемьсот. Тысяча пятьсот.
Внизу вспыхнули огни. Зенитки. Белые, быстрые, они летели вверх цепочками — малокалиберные автоматы, двадцатимиллиметровые. Трассы шли мимо, правее. Они стреляли наугад — ещё не видели нас, стреляли на звук.
Тысяча четыреста.
Трассы сместились ближе. Одна цепочка прошла слева, метрах в пятидесяти. Я видел её краем глаза, но не отрывался от прицела. Мост был в центре. Точно в центре.
Тысяча двести.
— Сброс! — крикнул я и нажал кнопку.
Машину качнуло — четыре бомбы ушли из люка, и самолёт стал легче на четыреста килограммов. Волков рванул штурвал на себя. Автомат АП-1 помог — тросы перетянули рули, нос пошёл вверх, перегрузка вдавила меня в сиденье. Стекло под ногами показало небо — мы выходили из пикирования.
— Вывод! — крикнул Волков.
Машина выровнялась. Курс девяносто, со снижением, как было запланировано. Моторы ревели на полной мощности.
Я обернулся — насколько позволяла остеклённая кабина. Позади, у реки, поднималось зарево. Оранжевое, яркое, с чёрным дымным столбом. Попали.Куда именно, в мост, в берег, в технику на берегу, я не видел. Но что-то горело, и горело сильно.
— Батурин, что видишь?
— Горит! На мосту горит. И на берегу, южнее. Два очага.
— Зенитки?
— Стреляют, но не по нам. Мы уже далеко.
Волков молчал. Он пилотировал — машина шла низко, метрах на трёхстах, над чёрным лесом. Луна была теперь слева и сзади, и наша тень неслась по верхушкам деревьев, как призрак.
Через пять минут он начал набор.
— Курс домой, штурман.
— Курс сто двадцать. Время до базы — тридцать четыре минуты.
— Принял.
Мы сели в час сорок. Полоса, те же керосиновые огни, те же кочки. Колёса ударили, амортизаторы хрустнули, машина побежала по траве. Волков развернул её и зарулил на стоянку.
Моторы заглохли. Тишина упала, как стена.
Сёмин уже бежал к самолёту. За ним — механик и два оружейника. Волков открыл фонарь и сидел неподвижно, не снимая шлемофон. Я вылез из носовой кабины, спустился по стремянке. Ноги были ватными.
Батурин вылез последним. Молча закурил. Руки не дрожали.
— Сёмин, — сказал Волков, наконец спустившись. — Левый мотор. Масло.
— Вижу, товарищ командир. Сейчас займусь.
Масляная полоса тянулась от левого мотора по всей нижней части крыла. Сальник не выдержал — но выдержал ровно настолько, насколько обещал Сёмин. На один вылет хватило.
К нам подошёл дежурный офицер с папкой.
— Результат?
— Бомбы сброшены по цели, — сказал Волков. — Наблюдали два очага пожара на мосту и южном берегу. Противодействие — малокалиберные зенитные автоматы, огонь неприцельный. Повреждений нет.
Офицер записал. Кивнул. Ушёл.
Волков посмотрел на меня.
— С первого захода, — сказал он.
Это было всё. Ни похвалы, ни улыбки. Констатация. Но я понял, что это значило больше, чем любые слова.
Над полем потянуло предрассветным холодом. Трава стала мокрой. Кузнечики замолчали. Где-то взлетал второй самолёт — Горелов, с опозданием, шёл к той же цели. Или уже возвращался — я не знал.
Я стоял у носа нашей пешки и смотрел на остеклённую кабину. Через час здесь будет роса, и стекло помутнеет. Потом Сёмин его протрёт, поменяет сальник, и машина будет готова к следующему вылету.
Я закрыл глаза.
Когда я открыл их, лампа светила на стол. В руке была деталь — половинка фюзеляжа.Остеклённый нос, прозрачная вставка, лежала рядом, на салфетке. Маленькая, ювелирная, с тонкими перегородками рамы.
Я поднёс её к глазам. Внутри, если вклеить, будет место для крошечной фигурки штурмана. В каталоге она продаётся отдельно — сидящий человек в шлемофоне, два сантиметра роста.
Два сантиметра. А за ними — ночь, река, луна и тень моста на воде.
Я положил деталь на стол. Аккуратно, как будто она была тяжелее, чем пластик.
Потому что она и была тяжелее.