Коробка стояла на краю стола, придвинутая к лампе.
Обычная коробка. Синий картон, чуть потёртый на углах. На крышке — тёмно-синий самолёт с характерным изломом крыла, длинным капотом и трёхлопастным винтом. F4U-1D Corsair. Масштаб 1:48. Производитель указан мелким шрифтом в нижнем углу, рядом с номером отливки и годом выпуска.
Я снял крышку.
Внутри — два серых литника в пакете, прозрачная рамка фонаря, лист декалей, инструкция, сложенная гармошкой. Всё как обычно. Пластик пах тем самым — сухим, чуть сладковатым запахом, который знаком каждому, кто хоть раз в жизни собирал модель.
Я вынул литник, повернул к свету.
На нём была половина фюзеляжа. Внутренняя сторона — плоская, с намёком на кабину: выступ под кресло, бороздки под приборную панель. Снаружи — расшивка: тонкие линии, обозначающие стыки листов обшивки. Я провёл пальцем. Линии были ровные, аккуратные, чуть углублённые. Модельный пластик, больше ничего.
А потом воздух изменился.
Это было не внезапно. Не рывком и не вспышкой. Просто в какой-то момент лампа на столе стала тусклее, а вместо тишины комнаты пришёл другой звук — тяжёлый, мерный, глубинный. Гул. Не моторов, не ветра. Гул корабля. Вибрация стальной палубы, которая идёт снизу, через ноги, через весь позвоночник.
Я стоял на лётной палубе авианосца.
Было раннее утро. Небо над головой — тёмно-серое, с розовой каймой на востоке. Горизонт — ровная чёрная линия, без единого ориентира. Океан внизу — тёмный, маслянистый, с длинными пологими волнами, по которым корабль шёл ровно, чуть покачиваясь.
Ветер бил в лицо. Солёный, плотный, холодный — не зимний, но и не тёплый. Тот ветер, который бывает только в открытом море ранним утром, когда солнце ещё не встало, а воздух ещё не нагрелся.
Я стоял у левого борта, рядом с островной надстройкой. Подо мной — серая сталь палубы, мокрая от ночной взвеси. На ногах — лётные ботинки, тяжёлые, со шнуровкой до середины голени.На мне, лётный комбинезон, поверх него, спасательный жилет, жёсткий, туго затянутый.В правой руке, шлем с очками, в левой, планшет.
Имени у меня не было. Точнее — оно было, но я его не помнил. Я знал только номер машины, позывной и время вылета.
Машина стояла в двадцати шагах.
F4U-1D Corsair.
В жизни он выглядел совсем не так, как на коробке. Коробка показывает чистую форму: изгиб крыла, обводы капота, пропорции. Реальная машина — это другое. Это масса. Это тяжесть.
Он стоял на палубе, слегка присев на хвостовую стойку, и казался огромным. Капот — длинный, широкий, закрытый створками, за которыми прятался двухтысячесильный Pratt & Whitney R-2800. Даже неработающий, он чувствовался — как зверь за стенкой. Крылья — опущены вниз от излома, сложены у законцовок. Характерная обратная чайка, которая на фотографиях выглядит элегантно, а вживую — утилитарно, жёстко, как вынужденное решение.
Обшивка — тёмно-синяя, почти чёрная в предрассветном свете. Матовая, с потёками масла на нижней части капота и полосами копоти у выхлопных патрубков. На борту — белый номер. На киле — знак авиагруппы. Под крыльями — два подвесных бака и восемь точек подвеса для ракет HVAR, пока пустых.
Палубная команда уже работала. Двое в коричневых жилетах проверяли крепление подвесных баков. Один в красном — стоял у крыла, контролируя загрузку. Ещё один, в жёлтом, двигался вдоль строя самолётов впереди, показывая руками направление руления.
Рядом со мной стоял другой пилот. Он был ниже ростом, шире в плечах. Шлем уже на голове, очки подняты на лоб.Он смотрел на свою машину, через две от моей, и жевал что-то, медленно, механически.
— Завтракал? — спросил он, не поворачиваясь.
— Кофе.
— И всё?
— И всё.
Он кивнул. Не осуждающе и не сочувственно. Просто кивнул. Так кивают люди, которые знают, что через час будет не до еды.
Брифинг был сорок минут назад. Готовая комната под палубой, низкий потолок, запах кофе и табака, карта на стене, исчерченная карандашными линиями.
Командир авиагруппы говорил коротко. Цель — аэродромы на Кюсю. Южная оконечность Японии. Задача — подавление авиации противника перед основной операцией. Вылет на рассвете. Набор высоты над ордером, построение группы, переход на малой высоте, удар, отход. Истребительное прикрытие — собственное. В случае встречи с противником — бой по обстоятельствам.
Он не говорил о потерях. Никто не говорил о потерях. Это висело в воздухе, как влага, — невидимо, но ощутимо.
На карте была нарисована линия маршрута.Она шла от точки нахождения оперативной группы, где-то к юго-востоку от островов, прямо на север, к побережью. Обратная линия шла чуть восточнее, с загибом, чтобы обойти зону наибольшей плотности зенитного огня.
Я запомнил ориентиры. Мыс. Залив. Полоса аэродрома. Ангары на восточной стороне. Стоянки самолётов — россыпью, в капонирах и под маскировочными сетями.
— Зенитки? — спросил кто-то из задних рядов.
— Много, — ответил командир. — Как всегда. Не лезьте на второй заход, если можно уйти после первого.
Это было всё. Мы встали, вышли, поднялись по трапу.
Теперь я стоял перед своей машиной.
Механик, его звали Купер, рыжий, с веснушчатыми руками и вечной тёмной полосой масла на лбу, уже заканчивал предполётный осмотр. Он вылез из-под крыла, вытер руки ветошью и посмотрел на меня.
— Она готова, сэр. Масло в норме. Давление гидравлики стабильное. Топливо полное, оба подвесных полные. Радио проверено на земле, работает чисто.
— Магнето?
— Оба в допуске. Левое чуть просаживается на холостых, но в рабочем диапазоне чисто.
Я кивнул.
Купер не спросил, куда мы летим. Он никогда не спрашивал. Но он всегда смотрел так, как будто хотел сказать что-то ещё. Не «удачи» и не «возвращайтесь». Что-то другое. Может быть — «я сделал всё, что мог».
— Спасибо, Купер.
— Да, сэр.
Он отступил. Я подошёл к борту.
Лесенка была уже приставлена. Я поднялся, перекинул ногу через край кабины и сел.
Кабина Corsair — это не кабина в привычном смысле. Это тесный, глубокий колодец, из которого видно только небо, приборную доску и кусок капота впереди.Сидишь высоко, шасси длинное, нос задран, и при этом чувствуешь себя закопанным внутри машины. Обзор вперёд на земле — никакой, поэтому Corsair рулит змейкой: чтобы хоть что-то видеть впереди, нужно поворачивать нос влево-вправо.
Я пристегнул ремни. Четыре точки: два плечевых, два поясных. Затянул. Проверил — плотно, но не до боли. Надел шлем, опустил очки на лоб. Подключил кислородный шланг — проверил поток, клапан работал.Радио, щёлкнул тумблер, в наушниках зашипело, потом, тишина. Частота выставлена.
Приборная доска передо мной. Высотомер. Указатель скорости. Авиагоризонт. Компас. Тахометр. Температура масла. Давление масла. Температура головок цилиндров. Указатель топлива — основной бак, подвесные. Всё стояло на нулях или в зелёных секторах.
Ручка управления — между колен, тяжёлая, с набалдашником, на котором гашетка пулемётов и кнопка сброса. Педали — под ногами, жёсткие, с длинным ходом. Сектор газа — слева, под левой рукой. Рядом — рычаг шага винта и рычаг наддува.
Всё было знакомо. Всё было на своих местах. И всё равно каждый раз перед запуском что-то внутри замирало — не страх, не тревога. Ожидание. Как перед первым шагом с высоты, когда ты уже решил прыгнуть, но тело ещё не знает об этом.
Сигнал к запуску.
Купер встал перед машиной, чуть правее оси — так, чтобы я видел его в просвет между капотом и крылом. Он поднял руку. Я поднял свою в ответ.
Топливо — открыто. Смесь — полная. Сектор газа — чуть вперёд, на четверть дюйма. Магнето — оба. Стартер.
Двигатель провернулся раз, другой. Лопасти винта дёрнулись, медленно пошли по кругу. Потом — вспышка, кашель, удар, и мотор ожил.
R-2800 на холостых — это звук, который нельзя спутать ни с чем. Глубокий, утробный, неровный на первых секундах, потом — всё ровнее, ровнее, пока не установится тот самый басовитый гул, от которого дрожит приборная панель и вибрирует сиденье под тобой. Восемнадцать цилиндров, две звезды, две тысячи лошадей — и все они сейчас работали в двух метрах перед моим лицом.
Выхлоп ударил назад — горячий, с запахом бензина и масла. Палубу затянуло лёгким сизым дымом.
Я проверил приборы. Масло — давление пошло вверх. Температура — растёт. Тахометр — стабильно. Гидравлика — в норме.
Радио ожило.
— Палубная группа, здесь мостик. Ветер — ноль-три-пять, двадцать два узла. Корабль на боевом курсе. Готовность к взлёту через четыре минуты.
Четыре минуты.
Я сидел в кабине, держал ручку, слушал мотор и смотрел вперёд, туда, где палуба уходила к носу корабля и обрывалась серой линией. За ней — ничего. Небо и океан. Граница между ними ещё не определилась — всё было одного цвета, тёмно-серого, с тонкой полосой света у горизонта.
Слева от меня, на палубе, разворачивалась привычная хореография. Палубная команда двигалась быстро, слаженно, без лишних движений. Каждый знал свою роль. Человек в жёлтом жилете показывал направление. Люди в синем убирали колодки из-под колёс. Люди в красном отходили от подвесного вооружения. Люди в коричневом — от самолётов, закончив обслуживание.
Всё это происходило в рёве моторов. Вокруг меня запускались другие Corsair. Их было двенадцать — вся эскадрилья. Звук нарастал, сливался, становился сплошной стеной, в которой отдельные ноты было уже не различить.
Пилот через одну машину, Хэнк, из Миннесоты, с широким спокойным лицом и привычкой насвистывать перед вылетом, поднял руку и показал большой палец. Я ответил тем же.
Мы не были друзьями. Мы были чем-то другим. Чем-то, для чего в обычной жизни нет слова, а здесь оно и не нужно.
Сигнал к рулению.
Человек в жёлтом жилете встал передо мной и начал двигать руками — «вперёд, вперёд, лево, стоп, вперёд». Я отпустил тормоза, чуть добавил газ. Corsair тронулся — тяжело, медленно, с лёгким скрипом стоек.
Рулить на Corsair по палубе — это отдельное искусство. Нос закрывает всё впереди. Видишь только небо над капотом и палубу по бокам. Двигаешься змейкой — нос влево, смотришь вправо, нос вправо, смотришь влево. И всё время — человек в жёлтом жилете, который ведёт тебя, как слепого.
Я встал на позицию. Первый в линии. За мной — ведомый, потом вторая пара, потом следующее звено.
Палубный офицер подошёл сбоку, присел, заглянул под фюзеляж — проверил, убрана ли предохранительная чека на подвеске. Встал. Кивнул.
Впереди — палуба. Сто пятьдесят метров серой стали до обрыва. Ветер в лицо, сильный, ровный — корабль шёл полным ходом против ветра, давая максимальный поток для взлёта.
В наушниках:
— Первый, вам взлёт.
Человек в жёлтом жилете вышел вперёд, поднял руку, описал круг — «полный газ». Я двинул сектор вперёд.
R-2800 взревел. Машина задрожала, рванулась вперёд, удерживаемая тормозами. Рёв стал физическим — он бил в грудную клетку, в зубы, в руки. Стрелка тахометра ушла вправо. Давление наддува — в допуске. Температура — в зелёном.
Человек в жёлтом опустил руку вперёд — резко, как бросок.
Я отпустил тормоза.
Corsair рванулся.
Палуба пошла под колёсами — быстро, быстрее, ещё быстрее.Нос, вверх, капот, в небо, палуба по бокам— серая полоса, которая превращалась в размытую ленту. Скорость нарастала. Хвост поднялся. На секунду я увидел впереди край палубы, серый океан за ним и — ничего.
Отрыв.
Машина ушла с палубы мягко, без рывка. Просто палуба кончилась, и вместо неё под колёсами стало пустое пространство — вода в тридцати метрах внизу, серая, с белыми полосами пены от форштевня.
Я убрал шасси. Хлопок замков, гудение гидравлики, стойки ушли в крыло. Скорость — растёт. Высота — растёт. Горизонт — впереди, чуть выше носа.
Ручку чуть на себя. Крен вправо. Вираж над ордером — внизу, в предрассветной серости, шли корабли. Авианосец — длинный, серый, с палубой, на которой уже разбегался следующий Corsair. Вокруг — эсминцы, крейсера, россыпь силуэтов.
Ведомый пристроился справа. За ним — вторая пара. Мы набирали высоту, разворачиваясь на северо-запад.
Лёт над океаном ранним утром — это особенное состояние.
Мотор работает ровно. Машина летит сама — тримирована, устойчива, чуть покачивается на восходящих потоках. В кабине — гул, вибрация, запах масла и бензина, который пробивается через кислородную маску. Под тобой — вода. Серая, бесконечная, однообразная. Ни волн не видно, ни ряби — только матовая поверхность, которая медленно меняет оттенок по мере того, как солнце поднимается за спиной.
Мы шли на трёх тысячах метров. Двенадцать машин, три звена по четыре. Строй свободный, но плотный — каждый видит каждого. Радиомолчание. Только шипение в наушниках и иногда — короткий щелчок, когда кто-то случайно нажимает тангенту.
Я думал о том, что там, впереди.
Кюсю. Южная Япония. Аэродромы. Самолёты на стоянках. Зенитные батареи. Расчёты, которые сейчас, может быть, пьют чай, а может быть — уже стоят у орудий, предупреждённые радарами.
Я думал о зенитном огне.
Тот, кто никогда не летел под зенитным огнём, не знает, что это такое. Это не стрельба «по тебе» — это стрельба «вокруг тебя». Чёрные облачка разрывов, которые появляются сбоку, сверху, внизу — и каждое из них говорит, что осколки летят во все стороны. Ты не можешь маневрировать от каждого разрыва. Ты летишь сквозь них, и единственное, что ты контролируешь, — это скорость, курс и высота. Всё остальное — вероятность.
Я думал о людях на земле.
Не об «японцах» и не о «противнике». О людях. О расчётах зенитных орудий, которые делали то же, что делал бы любой солдат на их месте. О лётчиках, которые, может быть, в эту минуту бежали к своим машинам, чтобы подняться нам навстречу. О том, что война — это не абстракция, даже когда ты выполняешь приказ.
Но думать об этом в полёте — вредно. Это знает каждый, кто летал на боевые задания. Думать нужно о задаче. О курсе. О времени. О топливе. О расстоянии до цели. О том, в каком порядке ты будешь заходить, куда направишь нос, когда нажмёшь на гашетку, как будешь уходить.
Всё остальное — потом. Если будет «потом».
Через сорок минут полёта впереди появилась линия.
Сначала — просто уплотнение горизонта. Потом — тёмная полоса. Потом — берег. Зелёный, гористый, с облаками, цепляющимися за вершины. Кюсю.
Я нарушил радиомолчание.
— Группа, здесь Первый. Берег впереди. Снижение. Боевой порядок. Цель — через шесть минут.
Двенадцать машин начали снижаться. Строй сжался. Мы шли теперь на шестистах метрах, над самой водой, чтобы максимально долго оставаться ниже горизонта для береговых наблюдателей.
Берег приближался быстро. Уже были видны детали — деревья, скалы, белая полоса прибоя. Запах изменился — даже через маску я почувствовал что-то другое: землю, зелень, дым. Или мне показалось.
Мыс, ориентир, прошёл слева. Всё совпадало с картой. Залив — справа. Полоса аэродрома — где-то за следующим холмом.
Мы перескочили береговую линию на бреющем. Земля мелькнула под крылом — поля, дорога, несколько домов с тёмными крышами. Холм — ручку на себя, перевалили, и —
Вот он.
Аэродром. Прямо впереди, чуть ниже, в долине между холмами. Серая полоса взлётной полосы. Стоянки — россыпью. Ангары на восточной стороне — три, с полукруглыми крышами. И самолёты. Самолёты на земле.Я видел их, маленькие, тёмные силуэты у края полосы, некоторые, под маскировочными сетями, некоторые— открыто.
Сейчас всё происходило быстро.
— Группа — атака. Первое звено — ангары. Второе — стоянки. Третье — полоса и зенитные точки. Работаем.
Я качнул крыльями, довернул нос чуть левее. Ведомый — за мной. Вторая пара — шире.
А потом начался огонь.
Сначала — одиночные вспышки с земли. Потом — серия.Потом, сплошной частокол трассеров, который поднялся от края аэродрома и потянулся к нам, медленно, почти лениво, красными и оранжевыми нитями, которые на самом деле летели со скоростью нескольких сотен метров в секунду.
Я не маневрировал. Не на заходе. На заходе ты держишь курс, ты держишь цель, ты не дёргаешься. Ты сжимаешься внутри, но руки остаются на месте.
Ангары — впереди. Растущие в размере.Полукруглые крыши, тёмные стены, ворота, открытые, и в проёме, крыло самолёта.
Дистанция. Ещё. Ещё.
Я нажал гашетку.
Шесть пулемётов Browning M2 ожили одновременно.Грохот, даже через шлем, через мотор, через всё, грохот, который бьёт в руки через ручку управления. Трассеры от моих пулемётов пошли вперёд, слились в линию, упёрлись в ангар. Пыль, искры, разлёт обшивки. Я чуть довернул нос — очередь прошлась по второму ангару. Что-то вспыхнуло внутри — ярко, оранжево.
Пролёт. Ангары ушли под крыло. Ручку на себя — резко, с перегрузкой, которая вдавила в кресло. Небо — вверху. Земля — сзади. Высота — набор.
В наушниках — голоса. Короткие, рубленые.
— Второй, вижу стоянки, захожу.
— Шестой, трассеры справа, три часа.
— Восьмой, цель поражена, ухожу.
— Девятый — огонь с вышки, подавляю.
Я развернулся для второго захода. Командир на брифинге сказал — не лезть на второй, если можно уйти. Но ангар горел слабо. Внутри были самолёты. Если они уцелеют — завтра они будут в воздухе.
Я довернул нос.
Второй заход хуже первого. Всегда.
В первый раз ты идёшь из-за горизонта. Во второй раз они знают, откуда ты придёшь. Зенитчики уже развернули стволы. Трассеры пошли навстречу раньше — ещё до рубежа открытия огня.
Огненные нити тянулись снизу вверх, слева и справа. Чёрные хлопки разрывов среднего калибра — дальше, но ближе, чем в первый раз.Один разрыв, совсем рядом, слева, машину качнуло, по обшивке что-то щёлкнуло.
Держать курс. Держать.
Ангар — впереди. Горящий, с дырами в крыше, но ещё стоящий. Я целился в ворота. Там, в глубине, было крыло самолёта — японский истребитель, может быть Ki-84 или N1K, я не разобрал.
Гашетка. Очередь. Трассеры впились в проём ворот. Внутри что-то разлетелось, потом — вспышка. Белая. Яркая. Топливо.
Я рванул ручку. Перегрузка — сильнее, чем в первый раз. В глазах потемнело по краям, но центр — чистый. Высота. Высота.
И в этот момент — удар.
Не звук. Удар. Физический. Машину тряхнуло так, что ноги сорвались с педалей. Приборная доска качнулась. Что-то загрохотало справа — в крыле, за кабиной.
Я инстинктивно посмотрел вправо. В правом крыле, между стойкой шасси и элероном, была дыра. Рваная, с загнутыми краями обшивки. Через неё было видно небо — голубое, уже утреннее.
Осколок зенитного снаряда.
Машина летела. Элерон — работал. Ручка — отвечала. Но правая педаль стала мягче — что-то повредило в тросовой проводке руля направления.
Я проверил приборы. Масло — норма. Топливо — показывает, но медленно падает. Утечка. Мелкая, но есть. Двигатель — работает ровно. Температура — чуть выше нормы, но в допуске.
Можно лететь. Можно дойти.
— Первый — повреждение правого крыла. Управляемость сохранена. Ухожу на точку сбора.
— Принял. Четвёртый — прикрой Первого.
Четвёртый, мой ведомый, появился справа, чуть ниже. Я видел его машину — целую, чистую, без дыр. Он показал рукой — «вижу повреждение». Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.
Мы уходили от берега. Аэродром остался позади — горящий, в столбах дыма. Я не оглядывался.
Обратный путь был длиннее.
Не по расстоянию — по ощущению. Адреналин уходил, и вместо него приходило то, что всегда приходит после боя: тяжёлая, ватная пустота. Руки на ручке — всё ещё напряжены, но уже не от необходимости, а по инерции. Ноги на педалях — правая компенсирует мягкость проводки, чуть сильнее обычного. Глаза — на приборах, потом на горизонте, потом снова на приборах.
Топливо уходило. Медленно, но заметно. Стрелка правого подвесного бака стояла на нуле — пробит или линия перебита. Основной бак — три четверти. Левый подвесной — полный. Хватит. Должно хватить.
Океан внизу был уже другим. Утреннее солнце, поднявшееся над горизонтом, превратило серую воду в синюю. Блики скользили по поверхности. Красиво. Бессмысленно красиво.
Четвёртый шёл рядом. Молча. Его машина чуть покачивалась — от турбулентности, от усталости, от всего.
В наушниках — перекличка.
— Второй — на маршруте, без повреждений.
— Пятый — на маршруте, лёгкие повреждения хвоста.
— Седьмой — не отвечает.
Пауза.
— Седьмой, ответьте.
Тишина.
— Кто видел Седьмого?
— Девятый видел. Седьмой получил попадание на втором заходе. Пошёл со снижением в сторону моря. Дальше — не видел.
Тишина.
Седьмой — это Бенни Коэн из Бруклина. Двадцать три года. Тихий парень, который рисовал карикатуры в кают-компании и всегда проигрывал в покер, потому что не умел блефовать.
Тишина в эфире длилась несколько секунд. Потом кто-то переключился на другую тему, и перекличка продолжилась.
Так это работает. Тишина. И дальше — работа.
Ордер появился на горизонте через двадцать минут.
Сначала — точки. Потом — силуэты. Потом — корабли. Авианосец — длинный, знакомый, с палубой, развёрнутой против ветра. Он уже ждал нас.На палубе, аварийные расчёты, тросы аэрофинишёров натянуты, сетка, поднята на случай, если кто-то не зацепится.
Я вышел на круг ожидания. Высота — триста метров. Скорость — снижаю. Шасси — выпуск. Три зелёных огня на панели: левая стойка, правая стойка, хвостовое колесо. Всё вышло. Крыло — повреждено, но замки шасси не задеты.
Гак — выпущен. Хвостовой крюк, который должен зацепить трос на палубе.
Закрылки — полностью.
Скорость — падает. Нос — вверх. Палуба — впереди, ниже, приближается.
Посадка на авианосец — это контролируемое падение. Ты не «приземляешься», ты врезаешься в палубу сверху, на скорости чуть выше сваливания, с полным газом в момент касания, на случай, если гак не зацепит трос и придётся уходить на второй круг.
Палуба — ближе. Корма авианосца — огромная, серая, с белыми разметочными линиями.Посадочный офицер на краю, человек в жёлтом жилете с флажками, показывал: «ниже, ниже, чуть правее...»
Удар.
Колёса коснулись палубы.Гак, скрежет, зацепил трос. Рывок. Ремни впились в плечи. Машина остановилась за две секунды — из ста двадцати узлов в ноль.
Тишина.
Нет, не тишина. Мотор ещё работал. Но внутри — тишина.
Я убрал газ. Мотор перешёл на холостые. Палубная команда уже бежала к машине. Купер, я увидел его рыжую голову, был первым.
Я сидел в кабине ещё минуту, может быть две.
Руки лежали на коленях.Шлем, на голове, очки, на лбу. Ремни — расстёгнуты, но я не двигался.
Купер заглянул в кабину.
— Сэр? Вы в порядке?
— Да.
— Крыло — видел. Дыра с кулак.
— Больше.
— Тросы руля?
— Правая педаль мягче. Проверь проводку.
— Сделаю.
Он помолчал.
— Бенни?
Я не ответил. Купер кивнул. Отступил.
Я вылез из кабины. Ноги коснулись палубы — и качнулись. Не от качки. От усталости. От адреналина, который ушёл и оставил после себя пустую тяжесть в мышцах.
Я обошёл машину. Дыра в крыле была действительно больше кулака. С тарелку. Края обшивки — рваные, загнутые внутрь. Внутри — видны лонжероны, тросы, трубки. Одна трубка — перебита. Из неё медленно капало что-то тёмное. Гидравлическая жидкость.
Я положил руку на обшивку рядом с дырой. Металл был тёплым — от солнца, которое уже поднялось и грело палубу. Тёмно-синяя краска — потёртая, матовая, с мелкими царапинами.
Машина довезла.
Я стоял у своего Corsair ещё несколько минут.
Вокруг — обычная палубная жизнь. Садились остальные машины. Техники бежали, осматривали, кричали. Кто-то смеялся — нервно, слишком громко. Кто-то молча шёл к надстройке, не оглядываясь.
Хэнк сел нормально. Поднял руку, когда проходил мимо. Я поднял свою.
Седьмой не сел. И не сядет.
На палубу выкатили следующую партию самолётов — для второй волны. Другие пилоты, другие машины. Корабль не ждал. Война не ждала.
Я пошёл к надстройке, к трапу, вниз, в готовую комнату. Там был кофе. Горячий, горький, в белой эмалированной кружке с серым сколом на ободке.
Я сел. Пил. Не думал. Просто сидел и пил кофе, пока руки не перестали дрожать.
Воздух изменился обратно.
Не резко — так же мягко, как в начале. Просто горький кофе стал обычным воздухом моей комнаты, а вибрация палубы ушла из ног, и вместо рёва моторов — тишина, нарушаемая только гудением лампы.
Я сидел за столом.
Передо мной лежал литник. Половина фюзеляжа F4U Corsair. Серый пластик. Тонкая расшивка. Выступ под кресло внутри.
Я повернул его к свету.
Линии обшивки — те самые, ровные, аккуратные. Но теперь я знал, что под ними. Не пустота пластика, а масло, тросы, трубки. Металл, который нагревается от солнца. Дыра, через которую видно небо.
Я положил литник на стол. Достал инструкцию. Развернул.
Шаг первый: склейте половины фюзеляжа. Шаг второй: установите приборную панель. Шаг третий: установите кресло пилота.
Кресло пилота.
Я достал деталь. Маленькая, серая. С намёком на ремни, которые обозначены тонкими полосками. Четыре точки крепления.
Я держал её двумя пальцами и смотрел.
В этом кресле я сидел полтора часа назад. Или семьдесят девять лет назад. Или — нигде. Но ремни впивались в плечи, и рёв мотора бил в грудную клетку, и палуба уходила из-под колёс.
Я положил деталь обратно в коробку. Закрыл крышку.
На крышке — тёмно-синий самолёт с изломом крыла. Чистый. Целый. Без дыр.
Но я знал, что дыра — есть. Просто её не видно.
Коробка стояла на краю стола, придвинутая к лампе. Обычная коробка. Синий картон, чуть потёртый на углах.
Только теперь она была тяжелее.