«Последний вечер августа»
Вот и всё. Август заканчивался.
Я это чувствовал — не умом, конечно, а тем особенным чувством, которое есть у младенцев и у старых котов. Рыжик, кстати, тоже чувствовал: последние дни он ходил за мамой хвостом и мяукал без повода. Мама говорила: «Рыжик, ну что ты». Рыжик смотрел на неё и мяукал снова.
Мы все чувствовали.
Через три дня папа Витя должен был вернуться в город — на работу. Мама перебирала мои вещи. Бабушка Зина закатывала последние банки с помидорами. Геннадий Палыч чинил то, что ещё не успел починить, — торопился, как будто боялся не успеть.
Последний вечер случился сам собой.
Не было никакого сговора. Просто папа Витя вышел на веранду после ужина, посмотрел на небо и сказал:
— Стол вынесем?
Все поняли.
Папа с Геннадием Палычем вынесли стол под яблоню. Мама постелила скатерть — ту самую, белую в красную клетку, которая лежала в шкафу с начала лета и ждала своего часа. Бабушка Зина принесла пироги. Из погреба появились соленья и варенье.
Пришли Колька с тётей Люсей. Колька нёс арбуз — не такой огромный, как прошлый, но тоже внушительный.
— Последний в этом году, — сказал он.
— Сам вырастил? — спросил папа.
— Сам, — сказал Колька с достоинством.
За стол сели все.
Я — в детском стульчике во главе. Папа Витя сказал: «Сегодня Тимоша — главный». Я счёл это справедливым.
Небо темнело медленно. Сначала стало розовым. Потом синим. Потом на нём начали появляться звёзды — сначала одна, потом три, потом вдруг сразу много.
Папа Витя встал с бокалом.
— Можно я скажу?
— Говори, Вить, — разрешила мама.
Папа помолчал. Он не умеет говорить красиво. Он всегда начинает, молчит, начинает снова. Но когда наконец говорит — это правильно.
— Это лето, — начал он, — было... — Пауза. — Ну, вы сами всё видели. Геннадий Палыч на веранде. Дядя Серёжа приехал. Комиссия эта. Рыжик с пирожками. — Он усмехнулся. — Тимошка. Который всё это время сидел и смотрел из манежа.
Все посмотрели на меня.
Я помахал ложкой.
— Так вот, — продолжил папа. — Я пью за то, чтобы это лето никогда не заканчивалось. Даже когда оно закончится.
Все чокнулись. Тихо, без лишнего шума.
Потом тётя Люся достала телефон.
— Музыку? — спросила она.
— Музыку, — сказала бабушка Зина.
Заиграло что-то старое. Медленное. Я такого раньше не слышал — но мне понравилось.
Колька встал первым. Протянул руку тёте Люсе.
— Пойдём?
— Пойдём, — сказала тётя Люся. И пошла.
Они танцевали у яблони. Колька всё ещё не очень умел — ноги у него были не для танцев, а для того, чтобы стоять крепко. Но тётя Люся его держала, и у них получалось.
Геннадий Палыч посмотрел на бабушку Зину.
Бабушка Зина посмотрела на Геннадия Палыча.
— Ну что, Зинаида Петровна? Рискнём?
— Рискнём.
Они встали. Медленно, аккуратно, как люди, которые знают, что время уже не то, но это не важно, — потому что оно и тогда, в семьдесят третьем, было не то, и всё равно был вальс, и всё равно была соломенная шляпа, и всё равно были танцы.
Папа Витя потянул маму.
— Лен.
— Иду, — сказала мама. Передала меня бабушке Тамаре. Та устроилась в кресле с видом человека, который знает: этот вечер надо просто наблюдать.
Мама ушла танцевать. За столом остались только мы с бабушкой Тамарой.
Она держала меня на коленях. Мы смотрели на танцующих.
— Вот так, Тимоша, — сказала она тихо. — Вот так оно и бывает.
— Па, — согласился я.
Дунай под столом вздохнул и положил морду на лапы. Рыжик на заборе смотрел на всё это сверху. Глафира уже спала под кустом. Петух сидел на крыльце.
Звёзд стало совсем много.
Я смотрел на них. Потом — на маму, которая смеялась чему-то, что сказал папа. На бабушку Зину, которая танцевала с Геннадием Палычем и смотрела куда-то — не на него, не на сад, а куда-то внутрь, где, наверное, было лето семьдесят третьего и соломенная шляпа. На тётю Люсю, которая что-то шептала Кольке. На дедушку Борю, который неожиданно оказался совсем неплохим танцором.
И я подумал — что вот оно. Вот это и есть. Не что-то одно, а всё вместе. Яблоня. Звёзды. Рыжик на заборе. Борщ, который изменил всё. Банка огурцов, с которой началась история. Дядя Серёжа, который успел приехать. Сидоров, который, я надеюсь, позвонил сестре.
Все эти люди. Которые смеются и плачут и танцуют и спорят о помидорах и держатся за руки ночью на веранде.
Моя семья.
И тут, друзья мои, случилось то, чего никто не ждал.
Музыка как раз на секунду остановилась — между песнями. Все замерли.
И в этой тишине я набрал воздуха.
И сказал:
— Мама.
Чётко. Громко. Уверенно.
Все обернулись.
Мама Лена замерла посреди двора. Прижала ладони ко рту.
— Витя. Витя, ты слышал?
— Слышал, Лен.
— Он сказал «мама».
— Я знаю, Лен.
Она подбежала. Взяла меня на руки. Прижала. Я немного запротестовал — всё же ребра. Но не сильно.
— Скажи ещё раз, — попросила мама.
Я подумал. Осмотрел всех. И сказал:
— Мама.
Потом, помолчав:
— Па.
И, набрав воздуха, выпалил:
— Ба!
Все засмеялись и заплакали одновременно. Бабушка Зина прижала ладонь к губам. Геннадий Палыч высморкался в платок. Тётя Люся вытирала тушь. Колька смотрел на всё это с растроганным видом человека, которому совершенно не стыдно, что у него на глазах слёзы.
Бабушка Тамара сказала:
— Вот. Дождались.
Дедушка Боря молча кивнул.
Рыжик на заборе мяукнул. Дунай под столом тявкнул. Даже петух на крыльце что-то сказал.
Мама держала меня и смеялась и плакала, и я чувствовал, как у неё бьётся сердце — быстро, радостно, вот совсем рядом.
— Тимоша, — сказала она. — Тимоша, Тимоша, Тимоша.
Я смотрел на неё. На папу за её плечом. На небо со звёздами.
И улыбался.
Потому что, друзья мои, — лето заканчивается.
Скоро папа уедет на работу. Мы вернёмся в город. Бабушка Зина будет консервировать последние помидоры, закрывать дачу, прощаться с садом до следующего мая. Геннадий Палыч уедет в свою квартиру — но это уже другая история про другую квартиру, я подозреваю.
Тётя Люся останется ещё на неделю. Или на две. Или, может быть, навсегда — это мы с Рыжиком ещё не решили.
Дунай будет зимовать у соседей. Рыжик поедет с нами. Глафира снесёт ещё много яиц.
А я буду расти.
Научусь ходить. Говорить по-настоящему. Научусь шалить. Разобью что-нибудь важное. Убегу из дома — сначала в огород, потом дальше.
Поеду когда-нибудь в дом в Тамбовской области. Увижу яблоню, которой больше ста лет. Узнаю про прабабушку.
И будет следующее лето. И следующая дача.
А пока — мама несёт меня в кроватку.
Я зеваю. Держу зайца без уха. Слышу, как на улице ещё играет музыка. Как смеётся бабушка Зина. Как Дунай тихо тявкает под крыльцом. Как Колька что-то рокочет своим басом, и тётя Люся ему отвечает.
Я закрываю глаза.
И улыбаюсь.
Потому что знаю: завтра будет новый день.
А впереди — целая жизнь.
И, между нами, друзья мои — у меня на эту жизнь большие планы.
Конец.