Суббота, начало двенадцатого. Оксана с утра укатила на «девичник с ночёвкой» — подруги позвали в коттедж за городом, шашлык, баня, всё как полагается, — и до завтрашнего вечера её можно было не ждать. Я знал это точно. Я вообще в тот месяц знал график жены лучше, чем она сама.
Готовился к своему решению я недели две. Не спонтанно, не потому что накипело, а сознательно, по списку. Накануне вечером, пока она спала, разобрал наши вещи, выбирал то, что мне будет нужно, подписал коробки маркером: «инструмент», «документы», «книги». Брал только своё. Хорошую посуду, телевизор, мебель, — всё оставил ей. Не из благородства. Просто не хотел потом ничего делить как "совместно нажитое" и слушать, как я обобрал бедную женщину. Не обеднею, нервы дороже. Но и "с пакетом где только трусы да носки" уходить не собирался.
— Двадцать лет прожили, — сказал мой друг Серёга, когда мы задвинули последнюю коробку в кузов «Газели», — а грузить, считай, и нечего. Полкузова свободно.
— Да и хватит, — ответил я. — Мне сьемную квартиру теперь обставлять, а не музей.
Квартиру я снял за месяц до этого, в тридцати минутах, в новом доме рядом с Серёгой. Знал, что год будет тяжёлый, а с ним под боком — всё полегче. Серёга мне ещё с института как брат.
И, полагаю, вы уже догадались, что я принял решение подать на развод!
Я работаю проектировщиком, веду инженерные сети в одном бюро. Человек по складу дотошный: всё пересчитываю дважды и замечаю, когда что-то идёт не так, задолго до того, как оно окончательно сложится. С браком вышло иначе. Я всё видел — и лет десять пытался обмануть себя в том, что всё не так как кажется. Сами понимаете, как это бывает: пока петух жареный не клюнет, руки в огонь засовывать не торопишься.
А началось всё как. Познакомились мы в две тысячи втором. Поженились через год, оба чуть за двадцать. И поначалу, честное слово, было хорошо. Прям замечательно! Ездили дикарями на Чёрное море на её «копейке», ходили в горы, сидели до утра на чьих-то кухнях. Я думал, мы оба понимаем, ради чего всё это. Оказалось, понимал я один. А у неё "своя музыка" в голове крутилась.
А потом родились девочки у нас. Близняшки, Катя и Лиза. И вот тут будто щёлкнул выключатель. Я не сразу понял, что меня определили из мужей в инструмент по обеспечению. Сначала — пелёнки, бессонные ночи, это нормально, это у всех. Я и сам был счастлив, я дочерей с роддома на руках носил и до сих пор считаю, что они — лучшее, что со мной случилось. Тут у меня к жене претензий нет: мать она была хорошая. Хорошая ко всем, кроме меня.
Просто год шёл за годом, а я всё ждал, когда нас снова станет двое. Когда вернётся ко мне внимание, когда ей захочется провести со мной время. И не дождался. Девочки, её родители, её подруги, ремонт, дача — на этом список заканчивался. Меня в нём не было. Я пытался что-то исправить. Предлагал съездить вдвоём в мини-отпуск, хоть на три дня, родители рядом, посидели бы с детьми.
— Олег, ну какая Турция, — говорила она, не отрываясь от телефона. — У девочек музыкалка, отчётный концерт. Ты иногда как с Луны свалился. Ты купил стиральный порошок, который я тебе сбросила в мессенджер?
И так шестнадцать лет. В конце-концов, я сдался. Я перестал предлагать и надеяться. В спальне всё закончилось задолго до того, как закончилось формально, — но об этом я распространяться не буду, не люблю. Скажу только: мужик долго может терпеть, что его не любят. Но он отлично чувствует, когда его держат за мебель и банковскую карточку!
Поэтому с разводом я решил я всё спокойно, без надрыва. Девочки заканчивали школу, поступили в Челябинск, на бюджет, обе умницы. И как только они уехали в общагу и дом стал тихий, как склад после смены, я понял: ждать больше нечего и некого. Я еще не так стар, чтобы ставить на себе крест. Дотерпел до их совершеннолетия, чтобы не было всей этой грязи с тем, с кем останутся дети. А там — свобода.
В августе двадцать первого я пошёл к адвокату. Ирину Леонидовну посоветовал Серёга, у него знакомая через неё разводилась — говорил, баба-кремень, все женские уловки раскалывает как орехи, на провокации их не ведётся. Но я сразу сказал: жену уничтожать не собираюсь, хочу по-честному, пополам, и по возможности без войны, ссор и ругани. Ведь она мне не изменяла (так я думал), просто жизни такой я уже с ней не видел.
Ирина Леонидовна посмотрела на меня поверх очков.
— Этого хотят все мужчины, которые сидят на вашем стуле, — сказала она. — А выходит у одного из десяти. Делить по-честному и без претензий легко, когда обе стороны честные. Готовьтесь, что вторая сторона может оказаться не совсем и тогда нас ждут "сюрпризы".
— Да не должно быть никаких сюрпризов, Ирина Леонидовна. Мы же не разругались. Просто я устал. И правда хочу по-хорошему. Если будет по-нормальному с её стороны, то и нам выгрызать ничего не стоит, — сказал я.
— Хорошо, как скажете. Но я вас предупредила о том, как оно чаще случается из своей практики, — кивнула она и стала записывать.
Дальше всё по её науке: отдельный счёт на своё имя, копии всех бумаг, съемная квартира, перевезённые вещи. И ту субботу, когда Оксана уехала на свой коттедж, я с Серёгой и ещё двумя ребятами и использовал. До последнего тянул, чтоб она ничего не учуяла.
В воскресенье она вернулась к обеду. Я по сразу почуял — выпившая. Не пьяная, но прилично навеселе, игристое это их с подругами. Тем лучше, подумал я, меньше будет разговоров.
— Нам надо серьезно поговорить.
— Олег, господи, давай завтра. Я с ног валюсь. — Она потянулась к чайнику.
— Нет, завтра не будет. Сейчас. Сядь, пожалуйста, и послушай меня внимательно.
Что-то в моём голосе её всё-таки развернуло. Села. Я положил перед ней папку.
— Я подаю на развод.
Вот тут она замолчала. Впервые на моей памяти ей было нечего сказать. Смотрела на папку, потом на меня, и глаза у неё стали круглые и какие-то стеклянные. Я в эти секунды успел подумать совершенно дурацкую мысль — что у нас на подоконнике засыхает фиалка и её надо бы полить. Не знаю, почему именно тогда.
— Девочки наши уже взрослые, живут отдельно, — сказал я ровно. — Ты со мной несчастлива, я с тобой тоже. Тянуть друг друга больше незачем. Давай каждый начнёт жить дальше для себя. И сразу скажу, у меня никого нет, я не ухожу к другой женщине. Я ухожу от тебя.
Она набрала воздуху. И выдала:
— Да пошёл ты!
Встала к холодильнику, достала бутылку водки и хлебнула прямо из горла.
Я взял ключи и вышел. Не хлопал дверью, не кричал. Девятнадцать лет в этой квартире я был тихий — чего на последней минуте характер менять и срываться.
Сел в машину и сразу набрал дочерям: еду к вам, надо увидеться сегодня, я в порядке, все живы-здоровы, но разговор важный и не по телефону. Поехал в Челябинск. Два часа по трассе, и всю дорогу думал, как же им сказать.
А сказал как есть, без подробностей и не поливая мать. Что любим обе мы их одинаково, а вместе быть больше не можем. Что я пытался, но не сложилось. Катя — она у нас порезче — выдохнула и сказала:
— Пап. Мы не слепые. Мы это лет с пятнадцати видели, что вы с мамой почти не общаетесь. Но мы очень любим и маму и переживаем за неё тоже. Давай мы приедем к ней? Может быть можно всё исправить, может быть вы поговорите еще?
Лиза молчала, потом обняла. Они не плакали и не устраивали сцен. Я тогда впервые за долгое время гордился, что вырастил их нормальными людьми. И что характером — слава богу — не в мать.
Следующие месяцы были, как и положено. Оксана сначала звонила и писала всякую ругань мне в личку. Что я сошел с ума. Что она столько времени на меня потратила. Что неблагодарный. Потом — вот это самое смешное — стала говорить общим знакомым, что это она хотела сохранить семью, заново всё начать, когда девочки выпорхнули, а я, бесчувственный, всё решил за неё. Я узнавал об этом окольно и только головой качал. Из меня лепили злодея, из неё — брошенную любящую жену, заботливую домохозяйку и святую. Только вот почти никому это "не зашло". Люди, которые нас знали, в основном помалкивали и всё понимали. Видели кто есть кто.
Но подруги, само собой, встали за неё стеной. А дочери поначалу держались ровно — старались не выбирать сторону, и я их за это уважал. Но когда мать при них пару раз прошлась по мне, Катя поставила точку:
— Мам. Про папу при нас гадости не говори — больше ни слова. Один раз ещё — и ты нас долго не увидишь. Это не обсуждается.
И Оксана, что характерно, заткнулась. Дочерей она терять не хотела. Когда надо, они резко прагматизм и расчёт включают, хотя до этого секунду назад в истерике бились.
По деньгам она, конечно, попыталась вытрясти всё, что можно. Адвокат у неё попался хвастливый и пустой, Ирина Леонидовна его раскусила на первом же заседании. Хорошо, что об алиментах речи не было хотя бы. Слава богу. Квартиру я ей оставил, барахло почти всё тоже. Знаю, скажете, что олень и всё такое. Но поверьте, вклад туда финансовый с её стороны был немалый, зарабатывала она не сильно меньше меня. А я в обмен выторговал сохранение других своих активов, посчитать которые ей было бы сложно. Поэтому даже так с квартирой я не в минусе остался. Поделили, по сути, пополам, как я и хотел. К концу двадцать второго развелись. И под завершение процесса она вдруг присмирела, когда поняла, что оттяпала достаточно. Говорила «так и правда лучше», но я её слишком хорошо знал. Не лучше ей было. Ей было обидно. Не из-за меня — из-за того, что первым ушёл я.
Купил себе через полгода дом в тихом районе, с маленьким двором. Тишина, никто над ухом не вздыхает. Я начал жить по-новому.
И моя теперь уже бывшая жена Оксана, оказывается, тоже начала. По-своему.
Первым звоночком стала Алла — её подруга, разведёнка со стажем, из тех, кто развод носит как медаль. Это она, как мне потом дочери рассказывали, всё подзуживала: «Оксан, ну ты чего хоронишься-то? Ты же ещё о-го-го, на тебя мужики оборачиваются. Бери от жизни, пока берётся, мы своё уже отсидели по кухням. Тебе сколько лет-то? Мы еще ого-го, мы еще "ягодка опять"». Оксана и взяла, хотя седину давно уже подкрашивала.
Завела приложения для знакомств. Стала пропадать на «девичниках» и «девичьих выходных» так, что её и дома застать было нельзя. Тут бы ничего страшного — баба свободна, имеет право. Но одеваться она стала… Катя как-то приехала ко мне, и я никогда не забуду, с каким лицом она это говорила:
— Пап, я не ханжа. Но мама в свои сорок шесть выходит из дома в юбке, в которой стыдно мне в клуб двадцатилетней. Присылает мне фото в своих нарядах и требует, чтобы я сказала, что она «выглядит на тридцать». Мне за неё страшно.
— А ты её поддерживаешь?
— Да нет, мне наоборот даже стыдно, что маму так кто-то из подруг увидит. Я сказала, что выглядит она на свой возраст, просто очень старается это спрятать. Она обиделась, присылать перестала, но я знаю, что продолжает так одеваться и краситься.
Я, врать не буду, скажу как есть - выглядела Оксана для своих лет неплохо. Иные ровесницы уже совсем никуда, на свалку истории. А она всю жизнь за собой следила, на разводе ещё похудела. Но одно дело — ухоженная женщина за сорок, которая знает где спрятать, где подчеркнуть. Которая умеет подать с достоинством свой возраст. И совсем другое — мать взрослых дочерей, которая корчит из себя студентку, бегающую со свидания на свидание, из клуба в клуб. Словно с привязи сорвалась. Девочки, когда приезжали на каникулы, всё чаще оставались у меня. Им было тошно смотреть, как мать «отрывается». И я был рад, не хотел, что бы они брали её поведение за пример.
— Она говорит, что наверстывает упущенное, — сказала однажды Лиза, тихо, глядя в стол. — Прямо так и говорит. «Я двадцать лет на вас на всех угробила, теперь моя очередь пожить для себя». На нас. На вас. Это она про нас с Катькой и про тебя.
Вот это «угробила» меня, не скрою, царапнуло. Не за себя — за девчонок. Ведь это её дочери родные. А она мать.
А потом появился Кирилл.
Кириллу был двадцать один год. Я повторю, чтоб дошло: двадцать один. Дочерям моим было двадцать два. То есть мать притащила в дом парня младше своих детей! Курьер, что ли, или бариста, толком никто не понял — то учился, то не учился. Весь в татуировках этих синячных как свинья, на которой тренировались наичнающие. Даже пальцы в наколках. Чучело какое-то, а не мужик. Звал он её «Окси». Платила за всё, ясное дело, она. Я об этом узнал не из злорадства — мне Катя позвонила сама, и голос у неё был такой, какого я у неё не слышал даже в день развода.
— Пап, ты только сядь. У мамы парень. Ему двадцать один год. Он младше нас. Мы в ауте.. Ты бы его видел! Я бы ни за что к такому даже не подошла!
Я где услышал, там и сел. Сказать мне было нечего.
Девочки попробовали с ней поговорить. По-человечески, без скандала. Катя рассказывала потом:
— Я ей: мам, ты вообще себя слышишь? Он тебе в сыновья годится. Он младше нас с Лизкой. Он нигде не учится, одни подработки. А она — представляешь? — она мне с таким лицом: «Возраст — это всего лишь цифры. Кирюша меня понимает лучше, чем вы все. А вам, между прочим, должно быть приятно, что у вашей мамы личная жизнь бурлит».
Вот тут что-то у дочерей и переломилось. Не гулянки, не юбки — это бы они пережили. А вот это спокойное, без тени сомнения «возраст — это цифры», когда речь о пацане младше собственных детей, — этого они ей простить уже не смогли. Они не закатили истерик. Они просто стали приезжать только ко мне. Звонили ей всё реже. Оксана, кажется, и не заметила — ей было не до того.
А финал этой истории организовала всё та же Алла.
Где-то к третьему году своего «наверстывания» Оксана с Аллой и компанией стали ездить на какие-то «закрытые вечеринки для взрослых». Я долго не вникал, что это за вечеринки, — не моё дело, разведены давно. А оказалось, что это, как сейчас говорят, свинг-клуб. И на одну такую вечеринку Оксана поехала уже с Кириллом.
И всё бы, может, осталось при ней — если бы не сам Кирилл. Парню двадцать один, ума палата: он выложил в свои сторис фотографии с той ночи. С вывеской заведения на фоне, с тематической программой, всё как есть, ничего не стесняясь, — для него это была движуха, чем хвастаться. Подписчиков у него было много. А среди знакомых — однокурсница Лизы.
Скрин прилетел Лизе ночью. Утром она показала Кате. К обеду об этом знала вся их с матерью общая родня — тётки, двоюродные, и, конечно, бабушка, Оксанина мать. К вечеру знали все, короче!
Лиза мне потом не сразу смогла рассказать. А когда рассказала, сказала вот что:
— Пап, ну это просто дно уже. Бог с ней, пусть живёт как хочет, она взрослая. Но я завтра пойду на пары, и каждый второй на потоке видел мою мать на этих фотографиях. С парнем младше меня. В таком месте. Понимаешь? Мне с этим теперь жить.
Я понимал. Я ничего на это не сказал. Просто налил ей чаю и придвинул сахарницу.
Девочки в последний раз попробовали с матерью объясниться — больше ради себя, чтоб поставить точку. И вот тут с Оксаны окончательно слетело всё. Никакого «простите», никакого «я не подумала». Катя пересказывала почти дословно, и я ей верю, потому что Оксану всю жизнь знаю:
— Она орала: «А вам какое дело, с кем я и где?! Лезете в мою личную жизнь! Я вам что, монашка? Я двадцать лет горбатилась, имею право пожить для себя! А вы — как ваш папочка, такие же сухари. Завидно вам, что ли?»
Завидно. Родным дочерям?
После этого дочери от неё, считай, и отошли. Не демонстративно, без объявления войны. Просто перестали особо появляться в её жизни. Звонят на день рождения, поздравляют — и всё. Живут со мной, когда приезжают, советуются со мной, на майские мы втроём ездили на Таганай, и я давно так не смеялся.
А про Оксану я теперь узнаю только эхом, через общих знакомых. Кирилл, само собой, испарился, как только понял, что «Окси» — это не вечный праздник, а конкретная тётенька, которой под полтинник, скоро от неё уже и тленом запахнет. Алла куда-то делась тоже. Родня с Оксаной сухо здоровается. Знакомые за глаза крутят пальцем у виска. А она, говорят, всё ещё «живёт для себя» и всё ещё «наверстывает» по приложениям для знакомств. Похоже, до неё одной так и не дошло, что наверстала она ровно одно: осталась к пятидесяти годам совершенно одна, с репутацией, которую теперь ни одной юбкой не прикроешь. Срам да и только.
Меня, бывает, родня заводит: Олег, ну ты ещё мужик хоть куда, может, женишься? Я только смеюсь. Нет, нет, нет, ни единого шанса. Подруга — у меня и так давно уже есть. Постарше дочерей, если что! Но чтоб снова в этот хомут — увольте.