Набережная тянулась вдоль реки ленивой серебряной лентой. Вода перекатывала солнечные блики, чайки занимались мелким хулиганством. А старый двухэтажный домик, временное пристанище оперного театра пах мокрой штукатуркой, окаменевшими надеждами и тем особенным запахом, который возникает, когда творчество пытается переехать, а деньги остаются на старом месте.
Серафима, женщина, похожая лицом на уставшую мадонну, шла вдоль парапета вместе с подругой Лидой.
Лидия несла сумку с тремя помидорами, пачкой творога и тайным убеждением, что её бывший муж обязательно вернётся, потому что никто другой не согласится гладить его рубашки и слушать его нытьё.
Подруги наслаждались вечерней прохладой, той редкой порцией свободы, которую женщины выкраивают между мытьём посуды и потерей смысла существования.
Из окон первого этажа, открытых шире приличий, вылетал звук. Даже не звук. Плотная, сформировавшаяся, с хорошей дикцией и полным отсутствием моральных фильтров воля.
Голос принадлежал директору театра Вячеславу Игоревичу Фантоцци, человеку, чьё лицо украшали бакенбарды дореволюционного образца и мешки под глазами современного кризиса.
— Что вы себе позволяете, продажи за пятницу — сто двадцать билетов! Сто двадцать! Это не партер, это позор! Где ваша бабушка с флейтой, где эти... административные мозги, вы же даже афишу повесить не можете без того, чтобы не приклеить собственный палец!
Далее следовали конструкции, которые лингвисты отказались бы фиксировать из чувства профессиональной гордости. Матерные слова переплетались с названиями оперных арий. «Травиата» соседствовала с эпитетом, означающим низкую интеллектуальную способность, а «Евгений Онегин» превращался в объект критики, недоступной для цензуры.
Рядом с окном, прижавшись плечами к шершавой стене, стояли две бабульки. Анфиса Тихоновна, семьдесят три года, килограмм пятьдесят весу, зонтик с головой лебедя. И Марфа Ильинична, возрастом неопределимым, лицом похожая на старую замшу, которую пять раз стирали в машинке.
— Смотри-ка, ругается кто-то, — заметила Анфиса Тихоновна, наклоняя голову так, чтобы лучше слышать. — И как выразительно. Прямо сердце ходуном.
— Богато, — согласилась Марфа Ильинична, перебирая в кармане мелочь на хлеб. — Три этажа мата без единой запинки. У нас в совете ветеранов так никто не может. Председатель через слово заикается.
Изнутри донеслось: «Я вас на авансцену голыми выведу, будете просить подаяние! Вы Орфея в клоуна превратили!»
Бабульки переглянулись с чувством знатоков, попавших на редкий спектакль. Анфиса Тихоновна даже постучала себя по лбу — жест, означающий в этой возрастной группе высшую степень одобрения.
Серафима с Лидой замерли в пяти метрах. Серафима узнала голос Фантоцци. Три года назад она пела у него в хоре, пока не ушла после инцидента с потерянным костюмом и директорским обещанием «накормить этим костюмом всю труппу в порядке очереди».
Лида ничего не знала, но по лицу подруги прочитала надвигающуюся катастрофу.
Бабульки заметили замерших женщин. Марфа Ильинична, обладающая наглостью уличного фотографа, сделала шаг в сторону Серафимы.
— Девушка, а что здесь находится? Такое интересное представление, прямо из жизни.
— Оперный театр, — выдавила она, чувствуя, как щёки наливаются краской стыда. Краской того оттенка, который художники называют «испанский грех», а продавцы обоев «коралловый бриз».
Анфиса Тихоновна и Марфа Ильинична повернули головы к окну, откуда в этот момент долетело: «...мать вашу так растак, с вашей «Риголетто», вы бы лучше билеты впаривали, как цирковые зазывалы!»
Бабульки переглянулись. На лицах расцвело понимание. То понимание, с которым опытные грибники смотрят на поганку... ядовитая, но ведь красивая же.
— А-а-а-а, — протянула Марфа Ильинична, кивая с авторитетом заслуженного театрала. — Репетируют.
— Да-да, — подхватила Анфиса Тихоновна. — У нас в молодости в клубе имени Ленина тоже репетировали. Правда, про колхоз, и слова были другие. Но душа та же. Творчество, оно всегда с болью.
Фантоцци внутри выдал тираду, где упомянул тенора, заблудившегося в декорациях, и сравнил его с навигатором, который ведёт в выгребную яму. Бабульки кивали в такт каждому слову, как две старые вороны на проводе, слушающие симфонию городской свалки.
Серафима поймала взгляд Лиды. Та держала сумку с помидорами так, будто собиралась метнуть её в окно или в себя, спасая от переизбытка реальности. Подруги молча пошли дальше, оставив бабулек насыщаться культурой по самые уши.
Через три квартала Лида сказала:
— Знаешь, я теперь понимаю, почему билеты не продаются. Кто купится на это, если на улице такой же концерт бесплатно.
Серафима не ответила. Она смотрела на фонари, которые, наконец, зажглись, размазывая жёлтый свет по асфальту, и думала о том, что у искусства есть две правды. Одну показывают со сцены после третьего звонка. Другую можно услышать из открытого окна, если прийти в правильный час.
Бабульки ушли в закат, унося в памяти фрагменты «Риголетто», переложенного на площадную брань, и искреннюю веру в то, что высокая культура всегда звучит именно так.
Через неделю театр собрал полный зал. По городу поползли слухи о невероятно реалистичных репетициях. Публика ожидала мощных эмоций, подлинной страсти и художественной смелости.
© Ольга Sеребр_ова
#историиизжизни #театр #юмор #забавныеслучаи #оперныйтеатр #сатира #бытовойабсурд #смешныеистории #авторскийблог #рассказ