К вечеру у Валентины Фёдоровны всегда было одно и то же занятие: посмотреть в окно на дорогу, хотя смотреть там, по правде, было не на что. Пыль, колея, редкая чужая машина. И всё. Но она всё равно смотрела. Словно за столько лет привычка ждать стала крепче, чем разум.
Дом у неё был старый, ещё с печкой, с узкими сенями и тяжёлой дверью, которая зимой разбухала и закрывалась не с первого раза. Ноги ныли с утра, особенно левая. Пенсия уходила на таблетки, свет, да только на самое необходимое. Огород она ещё тянула, хоть уже и не так, как раньше: поковыряется на грядках, а потом сядет на скамеечку у крыльца и долго сидит, пока боль в коленях не отпустит.
Сына в деревне давно записали в пропащие.
Кто с жалостью говорил, кто с ехидцей. Мол, городской стал, мать забыл. Другие и того хлеще: не нужна ты, Валя, смирись. Она не спорила. Только если уж совсем доставали, отвечала коротко:
- У каждого своя жизнь.
И шла дальше. Потому что хуже чужих слов было только одно: то, что в этих словах слишком много правды.
Сергея она не видела совсем 4 года, да и до того, очень редко он приезжал. Сначала он звонил чаще. Потом реже. Потом всё больше: "Мам, потом поговорим", "Мам, я на работе", "Мам, всё нормально". А что у него за работа, где он живёт, с кем живёт, почему голос каждый раз как у человека, который бежит и оглядывается, она толком не знала. И ведь не то чтобы не спрашивала. Спрашивала. Только ответы были такие, что после них понятно не становилось.
В тот день она с утра возилась с печкой. Ночью потянуло сыростью, и дом за день выстыл. Покормила кур и села, не снимая платок, штопать носок.
Тогда и донёсся звук машины.
Не мимо. К ней.
Она сперва даже не поднялась. Прислушалась. Мотор заглох у калитки. Дверца хлопнула. Ещё одна. И только тогда Валентина Фёдоровна положила носок на колени, упёрлась ладонью в край стола и встала.
У калитки стояла старая, запылённая машина. Из неё уже выбрался мужчина. Высокий, сутулый, в мятой куртке. На секунду она не узнала его. А потом узнала.
Сергей.
Сердце у неё ухнуло, а руки стали ватными, и пришлось крепче взяться за косяк.
Он захлопнул дверцу и обернулся к машине.
С другой стороны, медленно, будто не уверенная, что ей действительно можно выходить, выбралась девочка лет 8. Худенькая. В слишком большом свитере. На ногах кроссовки, давно просившие стирки. И в руках не кукла, не рюкзачок, не игрушка. Полиэтиленовый пакет, набитый чем-то. Она держала его обеими руками, у живота, как держат то, что боятся потерять.
Вот тогда Валентина Фёдоровна шагнула к крыльцу быстрее.
- Серёжа...
Он поднял на неё глаза и быстро отвёл. Осунулся. Щёки ввалились. Щетина клочками. И лицо не просто уставшее. Такое лицо бывает у человека, который несколько ночей подряд не спал и долго не ел толком.
- Привет, мам.
- Господи... Да ты заходи.
Он дёрнул головой, будто хотел сказать одно, а сказал другое:
- Некогда. Я на минуту.
Девочка стояла рядом и молчала. Не прижималась к нему, не смотрела по сторонам. Только пакет всё сильнее мяла пальцами.
Валентина Фёдоровна перевела взгляд с сына на неё и обратно.
- Это... кто?
На миг ей показалось, что он сейчас скажет: "Твоя внучка". Даже воздух внутри будто остановился на этом ожидании. Но Сергей сказал совсем другое. Слишком быстро. Будто заранее готовил фразу и хотел поскорее с ней покончить.
- Мам, побудь с ней 3 дня. Если кто спросит, это дочка знакомых.
Она сперва даже не поняла.
- Чья?
- Знакомых.
- Каких ещё знакомых?
- Мам, потом. Не сейчас.
Он уже смотрел не на неё. На телефон. На дорогу. На тёмное стекло машины. На всё сразу, только не в глаза.
Валентина Фёдоровна почувствовала, как поднимается злость. Старая, давно знакомая. Та самая, которую годами приходилось подавлять, чтобы не сказать лишнего, не обидеть, не оттолкнуть окончательно.
- Ты столько лет пропадал, потом являешься с ребёнком и говоришь: "Побудь". Это как понимать?
Сергей потёр лицо ладонью.
- Мам, пожалуйста. Просто 3 дня. Я всё объясню. Мне сейчас надо решить кое-что.
- А родители её где?
- Я же сказал. Потом.
- Нет, ты сейчас скажи. Я чужого ребёнка в дом так не возьму.
Тогда впервые заговорила девочка. Обратилась не к нему. К ней.
- Я потихоньку буду.
Голос был тонкий, почти беззвучный. И не детски капризный, не испуганно-слезливый. Просто осторожный. Как будто она давно знала, что взрослым надо сразу обещать удобство.
Валентина Фёдоровна посмотрела на неё внимательнее. Запястья тонкие. Под ногтем на большом пальце тёмная полоска. Волосы убраны кое-как, резинка съехала. На свитере у горла растянута нитка. И глаза... не испуганные даже. Настороженные. Такие бывают у дворовых собак, которых уже не раз пугали.
- Как тебя зовут? - спросила она мягче.
Девочка покосилась на Сергея.
- Полина.
Сергей резко втянул воздух.
- Мам, ну что ты... Давай в дом. Холодно.
Он занёс в дом какой-то чёрный рюкзак. Оглядел комнату так, будто давно отвык от неё и теперь не знал, куда деть руки. Печка потрескивала. На столе стояла миска с картошкой в мундире, кувшин с водой, блюдце с солью. Часы на стене тикали слишком громко. Валентине Фёдоровне вдруг стало стыдно за облезлые сени, за старый коврик у печки, за вылинявшую занавеску. Потом стыд сменился обидой. Не за дом. За то, что родной сын стоит как чужой.
- Садитесь, - сказала она. - Хоть поешьте с дороги.
Полина села на самый край табурета. Сергей остался стоять.
- Я не буду.
- А девочка будет?
- Да, - ответила Полина быстро.
И тут же опустила глаза, словно сказала лишнее.
Валентина Фёдоровна поставила перед ней тарелку с картошкой, кусок хлеба, налила горячего чаю. Девочка взяла ложку так, будто давно усвоила: медлить нельзя. Ела молча, быстро, не поднимая глаз. Не жадно, нет. Но с той скоростью, с какой едят люди, привыкшие, что сейчас могут сказать: "Всё, хватит" или "Потом доешь".
Это было страшнее любой истерики.
Сергей за это время 2 раза выходил во двор. Один раз говорил по телефону шёпотом, второй раз просто стоял у калитки и смотрел на дорогу. Валентина Фёдоровна видела это через тюлевую занавеску и всё сильнее чувствовала неладное.
Когда Полина доела, она не спросила, можно ли ещё. Просто отодвинула тарелку и сложила руки на коленях.
- Ещё картошки? - спросила Валентина.
Девочка подняла взгляд.
- А можно?
- Можно.
Она кивнула. И только тогда Валентина Фёдоровна поняла: ребёнок не просто воспитанный. Ребёнок всё время ждёт разрешения на самую простую вещь. На еду. На слово. На место за столом.
Сергей вернулся в дом на несколько минут. Сел. Тут же встал. Опять проверил телефон. Подошёл к окну.
- Да что ты всё дёргаешься? - не выдержала мать. - Кто за тобой гонится?
Он обернулся резко.
- Никто.
- Не ври.
- Мам, я и так...
Он замолчал, сжал губы. Потом опустился на табурет и потёр лицо обеими ладонями.
- Просто не спрашивай пока. Ладно? Мне бы только эти 3 дня переждать.
- Что переждать?
- Я потом скажу.
Она уже хотела вспыхнуть, но увидела, как он держит руки. Пальцы подрагивали. Не сильно. Но заметно.
И злость опять отступила. Не ушла. Только отступила на шаг.
Поздно вечером Сергей постелил себе на лавке в сенях. Полине Валентина поставила старую раскладушку у печки, принесла одеяло потолще. Девочка сначала села на край, потом легла прямо в одежде. И пакет с вещами сунула под раскладушку, так, чтобы рукой можно было достать сразу.
Валентина Фёдоровна ничего не сказала. Только приукрыла её.
Ночью она проснулась от глухих голосов.
Печка давно прогорела, в комнате было прохладно. За окном чернел двор. Она сперва лежала, вслушиваясь. Потом приподнялась. Голоса шли с улицы. Один был Сергея. Срывающийся, злой, не такой, каким он говорил с ней. Второй ниже, незнакомый.
Слов было не разобрать. Только интонацию. Короткие, жёсткие фразы. Потом хлопок дверцы. Потом снова голос Сергея, уже громче:
- Я сказал, не сюда!
Звук мотора. После этого стало тихо.
Утром она встала раньше всех, поставила чайник, вытащила из печки вчерашний чугунок. В кухне было серо, по полу полз холодный свет. Полина проснулась тихо, сразу села, будто и не спала глубоко. Сергей вошёл с улицы уже одетый. Глаза красные. Щетина ещё жёстче выступила на щеках.
- Я поеду, - сказал он.
Буднично. Как будто собрался в магазин.
Валентина Фёдоровна медленно выпрямилась.
- Куда?
- По делам.
- По каким ещё делам? Ты обещал объяснить.
- Объясню. Вернусь и объясню.
- Когда?
- Через 3 дня.
Она поняла, что сейчас закричит. И сдержалась только потому, что Полина сидела за столом и смотрела то на неё, то на него.
- Сергей, - сказала она тихо. - Ты хоть понимаешь, что делаешь?
Он молчал.
- Это ребёнок. Не мешок с картошкой.
Лицо у него дёрнулось.
- Я знаю.
- Ничего ты не знаешь, если привёз её вот так.
Полина сжалась. Это было видно по плечам. По тому, как она стала меньше на табурете. Валентина тут же осеклась.
Сергей подошёл к девочке, хотел, видно, что-то сказать, но только коснулся её макушки ладонью. Неловко. Будто давно отвык от этого движения или вообще не умел. Потом быстро пошёл к двери.
- Мам, пожалуйста. Просто побудь с ней.
- А если ты не вернёшься?
Он застыл на пороге. На секунду. Всего на секунду. Потом, не оборачиваясь, ответил:
- Вернусь.
И ушёл.
Мотор завёлся не сразу. Старая машина чихнула, кашлянула, потом всё-таки поехала. Валентина Фёдоровна с Полиной стояли у окна. Девочка не махала. Не звала. Только смотрела вслед как-то горько.
Когда машина скрылась за поворотом, Валентина Фёдоровна ещё долго стояла у занавески.
И тогда услышала за спиной шёпот.
- Он опять сказал, чтобы я не называла его папой при чужих.
Она обернулась.
Полина стояла посреди комнаты в носках, маленькая, бледная, с опущенными руками. И сказала это без слёз. Будто сообщила правило, которое давно выучила.
У Валентины Фёдоровны медленно похолодели пальцы.
Опять.
Вот что ударило сильнее всего.
Не "не называй". А "опять".
Значит, сын соврал ей в первый же вечер. И не в мелочи. Во всём.