Оля записалась к терапевту на 11:20 . Катя приболела — температура третьи сутки, не спадала. Поликлиника была старой, районной, с длинным коридором и лавками вдоль стены. Оля взяла талончик, нашла нужный кабинет и села ждать.
И вот тогда она их увидела.
Андрей и Вика сидели у окна. Напротив, Метрах в семи, может, меньше. Андрей что-то читал в телефоне, Вика держала в руках бумажный стаканчик с кофе — видимо, принесла с собой. На улице был март, холодный и серый, и Вика была в той самой куртке цвета хаки, которую Оля помнила ещё из прошлой жизни.
Оля не вернулась. Просто сиделка.
Это случилось три года назад. Оля тогда думала, что не переживёт. Не в том смысле, что хотелось что-то с собой сделать — нет. Просто казалось, что жить дальше в том виде, как она жила, уже не получится. Всё, что она знала о себе, о дружбе, о семье — неправда.
Андрей ушёл в камни. Просто сказал: «Оля, я не могу так больше». Она тогда подумала — что «так»? Они не ругались. Не делили деньги. Не кричали на кухне по ночам. Жили спокойно, может, слишком спокойно — но разве это повод?
— Что «так»? — спросила она.
Он помолчал.
— Я люблю другого человека.
Потом понял — Вику. Лучшему подругу. Ту, с которой Оля дружила с двадцати лет. С которым они вместе выбирали свадебное платье — то, что потом висело в шкафу еще пять лет, пока Оля не отдала его в комиссионку.
Вика позвонила сама. Через две недели после того, как Андрей собрал вещи.
— Оля, ты же понимаешь, мы не планировали...
Оля тогда накрыла трубку. Больше не проверяла.
Катя была маленькой — девять лет. Она не спрашивала, где папа. Она наблюдала. Внимательно, как умеют дети, которые понимают больше, чем говорят. Оля старалась не плакать при ней. Не всегда получалось.
Но что-то изменилось. Медленно, почти незаметно — как меняется всё, что меняется по-настоящему.
Оля вышла на работу. Потом попросила повышение — и получила его. Потом записала Катю в театральный кружок, потому что та просила, и сама пошла ходить на показы — и оказалось, что это нравится. Потом они с Катей приехали в Казань на три дня, просто так, без повода — и это был лучший отпуск за много лет.
Не счастье. Просто жизнь. Но живая.
И вот теперь — коридоры поликлиники, лавки вдоль стены, и Андрей с Викой у окна.
Оля ждала чего-то. Боли, наверное. Или злости — та, которая долго жила где-то внутри, плотная и тихая, как старый уголь. Она к ней привыкла. Она почти считала свою часть себя.
Но ничего не было.
Андрей поднял голову от телефона и увидел ее. Они встретились взглядами — секунды на три, не больше. Он появился. Оля превратилась в ответ.
Вика его не заметила. Она глядела в окно.
Андрей выглядел устало. Не плохо — просто устало. Немного похудел. Стрижка стала искрой. Он выглядел как человек, который живёт своей жизнью, и в её жизни бывают разные дни.
И Оля поняла — вот оно.
Не что он плохой. Не что она ему что-то должна. Не то, чтобы Вика виновата больше или меньше.
Просто — всё это было про них. Не про нее.
Их выбор, их история, их остатки на лице — это их. А она тут сидит, ждёт врача с больной Катей, и у неё в сумке лежит термос с чаем, потому что Катя любит чай с мятой, а Оля с утра заварила.
Номер кабинета высветился над дверью.
— Семенова! — повала медсестра.
Оля поднялась, подхватила Катину куртку и пошла к двери. Катя потянулась за ней, зевая на ходу.
— Мам, а потом мороженое?
— Посмотрим, — сказала Оля. — Если температура спадёт.
Она не оглянулась.
Катя выздоровела через три дня. Температура спала к вечеру того же дня, как сходила к врачу. Оля сварила куриный бульон — Катя сказала, что он лучший на свете, хотя говорила это каждый раз.
На выходных они пошли в кино. Смотрели какую-то комедию, смеялись над одними и теми же местами. Потом Эли Пиццу в кафе рядом с кинотеатром — Катя заказала себе большую порцию и не доела, но Оля не стала ругать.
На обратном пути Катя взяла ее за руку.
Просто так.