НЕ родись красивой 2 - 16
Поезд шел сначала медленно. Так медленно, что казалось — ещё можно остановить, вскочить, передумать, забрать детей назад, прижать и никуда не отпускать.
Лёля шла рядом с вагоном.
— Пишите! — кричала она, сама не зная кому. — В Пермь приедете — сразу пишите!
Маша плакала и тянула к ней руки из окна.
— Мама-а-а!
Лёля шла всё быстрее. Потом почти побежала. Перрон кончался. Поезд набирал ход.
— Я приеду! — крикнула она. — Слышите? Я приеду!
Колёса застучали чаще. Вагон ушёл дальше. Лица в окнах мелькали быстрее.
Лёля остановилась.
Поезд уходил в сторону далёкой Перми, увозя её детей, её мать, Ольгу с малышами, часть её сердца.
Лёля смотрела ему вслед, пока последний вагон не исчез за поворотом. Потом ещё долго стояла, не двигаясь.
Вокруг плакали, кричали, ругались, кто-то сидел прямо на земле, закрыв лицо руками. Но она ничего не слышала.
Её дети ехали в далёкий город.
Без неё.
И всё, что она могла теперь сделать, — вернуться в пункт, к чужим детям, и держаться.
Лёля вернулась уже без сил.
Ещё вчера здание гудело, как растревоженный улей. Из окон доносился плач, крики, кашель, зов. Теперь окна смотрели тихо. Не слышалось той бесконечной волны измученных голосов, которая всё последние дни накрывала её с головой.
Лёля вошла — и тишина ударила еще сильнее.
В большом зале, где ещё утром галдели дети, было пусто. Нянечки уже убрались. Пол вымыли. Он ещё был влажный, тускло блестел в вечернем свете, и от него пахло мокрым деревом, и чем-то сиротским — тем запахом, который остаётся после толпы детей, когда сами дети уже ушли.
Лёля остановилась посреди зала.
— Ольга Ивановна? — тихо позвала нянечка из дверей.
Лёля вздрогнула.
— Да.
— Вы вернулись…
— Вернулась.
— Проводили?
Лёля кивнула. Говорить об этом было невозможно.
Нянечка поняла и не стала спрашивать. Только сказала:
— В кабинетах оставшихся уложили. Малышей — в театральную, старших — в кружковую. Тихо сегодня. Непривычно.
— Непривычно, — повторила Лёля.
И эта непривычная тишина стала ещё одной болью. Пока здесь шумели дети, её собственная душевная пустота будто тонула в общей беде. А теперь зал опустел — и пустота внутри разрослась, стала огромной, как этот бывший зрительный зал.
— Продукты привезли, — еще одна работница подошла ближе. — Вас ждут принять.
Лёля будто очнулась.
В бывшей буфетной стояли мешки с крупой, ящик с хлебом, две фляги молока, немного сахара. Возчик переминался у двери, держа в руке бумагу.
— Распишитесь, Ольга Ивановна.
Лёля взяла карандаш. Рука дрожала. Она посмотрела на ведомость.
— Вот тут, — подсказал возчик.
— Да, да, вижу.
Она расписалась.
— Молоко свежее? — спросила она.
— С утренней дойки.
-Значит, скоро скиснет.
Он посмотрел на неё, усталую, с белым лицом, с потемневшими глазами, и ничего не ответил. Она уже думала, что кашу на утро надо варить сейчас, пока молоко не испортилось. Но две фляги много, дети уехали.
- Мы сейчас ведро молока отольем, а остальное везите в больницу. У нас с ними договоренность. Сегодня детей отправили в тыл и нам столько не надо.
Мужчина кивнул. Потащил флягу опять на телегу. Подошли воспитатели и нянечки, чтобы перетащить продукты на кухню. Там продовольствие хранили в ларях под замком. Всё было учтено до последней крупинки.
Опять всё стихло.
Лёля заглянула в бывшую библиотеку.
На кроватях малыши. Между ними ходила воспитательница, поправляла одеяла.
— Как они?
— Тихо пока. Устали.
— Анечка с жаром?
— Спит.
Лёля подошла к маленькой девочке, потрогала лоб.
— Уже не такая горячая.
— Да. Полегче.
Воспитательница посмотрела на неё внимательно.
— Ольга Ивановна, вы бы шли домой.
Лёля подняла глаза.
— Что?
— Домой. Отдохните хоть один день. Последние две с половиной недели вы ведь и не спали толком. Сейчас основную массу отправили, мы тут справимся. Если что — пошлём за вами.
— Я не могу.
— Можете. И должны. Вы на ногах еле стоите.
Лёля хотела возразить, но слова не нашлись. Она вдруг, как тяжело держится тело. Плечи болели, в висках стучало, глаза резало от недосыпа. И, главное, в душе было так пусто, что даже работа уже не могла закрыть эту дыру.
— Хорошо, — сказала она тихо. – Я, правда, пожалуй, пойду.
Она надеялась, что ей повезёт и она застанет дома Полину. Сестра Кондрата, которая жила с ними уже несколько лет, с началом войны ушла работать в больницу. Туда привозили раненых. Сначала немного, потом – все больше. Только однажды Поля оставила записку, что бы Кондрат и Лёля не волновались. Война быстро раскидала всех по своим местам.
Поздний вечер уже опустился на город, когда Лёля вышла на улицу. Никольск был притихший, прежнего городского шума уже не было. Всё звучало осторожнее, будто люди боялись потревожить эту тишину.
Дом встретил её темнотой и пустотой. Лёля открыла дверь и долго стояла на пороге. Свои стены. Своя кухня. Стол, за которым дети ещё недавно ели кашу. Стул, на котором Маша сидела боком и болтала ногами. Полка, где стояли чашки. Крючок, на котором висела сумка Полины. Всё было на месте.
В доме не было детского беспорядка — и от этого казалось, будто из него вынули сердце. Никто не спросил: «Мама, что ты принесла?» Никто не выбежал из комнаты. Никто не поссорился из-за карандаша. Она зашла в детскую.
На кровати лежало смятое покрывало. На подоконнике — Машин камушек, который она зачем-то привезла из деревни в прошлый раз и объявила «драгоценностью». На стуле — Петькина старая книжка. Лёля подошла, взяла её, раскрыла наугад. Между страницами лежал рисунок – два смешных человечка на клочке бумаги, которых нарисовал Петя.
Лёля села на край кровати. И только тут заплакала.
Не громко. Не навзрыд. Просто слёзы потекли сами — усталые, тихие. Она держала в руках бумажный рисунок и думала: они едут. Далеко. Без неё. Без Кондрата. В неизвестность, которую сейчас называют спасением.
Кондрата тоже не было. Давно не было.
И эта пустота была другой — взрослой, тяжёлой. С детьми всё было больно и горячо, а с Кондратом — глухо, тревожно.
— Кондрат… — прошептала она в темноту. — Где же ты?
Вопрос остался без ответа .
Лёля легла, не раздеваясь. Только сняла туфли, погасила лампу и осталась смотреть в темноту.
Спать не хотелось. Казалось, если уснёт — случится что-то страшное, а она не услышит. Не услышит поезд, не услышит самолёт, не услышит шаги Кондрата, не услышит, как Маша зовёт её издалека.
Она лежала и смотрела в потолок.
Мысли путались.
Детский шёпот возник в темноте. Потом вокзальный гул. Потом голос Маши:
— Мама, не уходи…
Лёля зажмурилась.
— Я с вами, — прошептала она. — Я всё равно с вами.
Она сама не заметила, как уснула.
Утром проснулась от шума с улицы.
Не громкого — Никольск теперь шумел приглушённо. Но всё же город жил. Где-то скрипнула телега, кто-то окликнул соседку, за стеной прошли шаги, вдалеке протяжно гудел паровоз. Этот гудок сразу поднял Лёлю с постели.
Поезд.
Она села, не сразу понимая, где находится. Дом. Утро. Пустая комната. Дети уже в пути.
Сердце больно сжалось.
Она подошла к окну. На улице шли люди. Жизнь продолжалась, хотя над ней висела война.
«Боже мой, — подумала Лёля, глядя на улицу, — а мы успеем эвакуироваться, если враг подойдёт совсем близко? Успеем ли вывезти остальных? Успею ли я сама?»
Она тут же отогнала эту мысль. О себе думать не хотелось. Да и не умела она сейчас думать о себе. Все мысли были там — в поезде.
С Петей, который, наверное, сидит у окна и старается не показывать, что боится. С Машей, которая, может быть, еще спит. С Ваней и Марусей, которых Ольга не выпускает из рук. С матерью, уехавшей без вещей, в одном платье, но с твёрдым сердцем.
Лёля приложила ладонь к стеклу.
— Доедьте, — прошептала она. — Только, пожалуйста, доедьте.
Потом умылась холодной водой, и вышла из дома. В пункте её снова ждали дети.
Утром Лёля снова обошла свои владения. Всё так же было тихо. Лёля прошла по коридору, остановилась у дверей зала.
— Непривычно? — спросила за её спиной Анна Степановна. Лёля обернулась.
Нянечка стояла с охапкой детской чистой одежды, усталая, но тоже какая-то растерянная от тишины.
— Непривычно, — ответила Лёля. — Будто дом оглох.
— Ещё привезут, — сказала Анна Степановна. — Не переживайте, долго пусто не будет.
Время без работы оказалось страшнее работы.
Работа закрывала собой всё. Не давала думать, слушать себя, вспоминать Машин крик на перроне. А сейчас в тишине сразу поднялось то, что она пыталась оттолкнуть.
Продолжение.