История эта началась в 1998 году — и я до сих пор не знаю, что было страшнее: то, что творилось в тех стенах, или то, что происходило внутри меня, пока я упорно делала вид, что всё в порядке.
Мне было семнадцать, ему — двадцать шесть. Звали его Андрей. Высокий, темноволосый, с той уверенной небрежностью в движениях, которая бывает только у людей, привыкших, что их ждут. Познакомились мы весной на дне рождения общей знакомой, и уже к лету я была убеждена, что встретила свою судьбу.
Родители мои — люди разумные и нестрогие — против Андрея ничего не имели. У папы с мамой самих десять лет разницы, так что на мои восторженные рассказы они только переглядывались с той снисходительной нежностью, которая бывает у людей, переживших собственную молодость.
— Главное условие, — сказал папа, когда я объявила, что хочу переехать к Андрею. — Сначала одиннадцатый класс и все экзамены. Без исключений.
— Пап, ну это само собой…
— Не «само собой», а вслух и с пониманием, — он смотрел на меня поверх очков. — Повтори.
— Одиннадцатый класс, все экзамены, — послушно повторила я. — И потом я свободна.
Мама промолчала. Она вообще редко спорила, но умела молчать так, что это было громче любых слов.
Последний экзамен я сдала в начале июня. Выскочила из школы, зажмурилась на солнце и почти вприпрыжку побежала домой паковать чемодан. Андрей ждал у подъезда с букетом — не торжественным, а таким, немного небрежным, словно цветы он купил между делом.
— Ну что, готова к взрослой жизни? — спросил он, забирая сумку.
— Более чем, — сказала я и не солгала.
Квартира досталась ему после смерти бабушки — однокомнатная «хрущёвка» на четвёртом этаже старого дома где-то между гаражами и тополями. Мы поднялись по лестнице с облупленными перилами, Андрей повозился с замком.
— Не пугайся, — предупредил он, толкая дверь.
Я не испугалась. Я просто замерла.
Квартира пахла старостью — не злой, но плотной, въевшейся в стены. Обои в мелкий цветочек пожелтели до неузнаваемости. На кухне над раковиной торчали два отдельных крана — горячий и холодный — без всякого намёка на смеситель.
— Это как вообще? — я подошла ближе, повернула оба крана одновременно и сунула руки под два расходящихся потока.
— Ну, — Андрей развёл руками, — классика советского уюта. Сначала под один, потом под другой.
— Гениально. А в ванной?
— В ванной, — он чуть замялся, — горячего нет вообще.
Я медленно повернулась.
— Совсем?
— Совсем. Инженер был, видимо, убеждённым закалённым.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, ждущих — смеяться или извиняться. Я засмеялась первой.
— Ничего, — сказала я, — зато своё.
И это было правдой. Своё — значит можно переделать. Я взялась за дело с тем азартом, который бывает только в семнадцать лет, когда ещё не знаешь, сколько сил уходит на простые вещи. Мыла окна, драила полы, разбирала с балкона залежи хлама — старые журналы, сломанные вешалки, коробки с непонятным содержимым.
— Андрей, тут целый архив, — крикнула я с балкона однажды вечером. — Это всё выбрасывать?
Он вышел, посмотрел на гору барахла и вздохнул.
— Бабка ничего не выбрасывала. Говорила — пригодится.
— Вот эти лыжные ботинки сорок второго размера тоже пригодятся?
— Выбрасывай, — он помолчал. — Она вообще тяжёлый человек была. Последние годы совсем…
Он не договорил. Я не стала расспрашивать — мы тогда ещё не умели разговаривать о трудном. Только о лёгком и о будущем.
Странности начались примерно через месяц.
Первой я услышала — щелчок выключателя в ванной. Я стояла на кухне, мыла посуду под двумя кранами поочерёдно, и отчётливо услышала: щёлк. Потом ещё раз. Потом свет в ванной погас сам.
— Андрей! — позвала я.
— Что?
— Ты в ванной был?
— Нет, я тут, — он вышел из комнаты с книгой в руках. — А что?
— Свет сам выключился.
Он пожал плечами:
— Выключатель старый, разработанный. Вибрация от машин — и щёлкает. Первый этаж близко к дороге.
— Мы на четвёртом.
— Ну, вибрация сильная.
Я решила согласиться. Проще согласиться, чем придумывать объяснения хуже.
Но через неделю, принимая душ, я услышала звук. Мягкий, катящийся — как будто кто-то ехал по комнате на чём-то маленьком и колёсном. Туда-сюда. Туда-сюда.
Я выключила воду. Прислушалась. Тишина.
Включила снова — и снова этот звук, методичный, деловитый.
Я завернулась в полотенце и выскочила в коридор.
Пусто. Только Андрей сидел в комнате и смотрел телевизор.
— Ты не ходил только что?
— Нет. — Он удивлённо посмотрел на меня. — Ты бледная.
— Я слышала, как кто-то катится. На колёсиках. По комнате.
Андрей помолчал секунду дольше, чем нужно.
— Бабка, — сказал он наконец, — последние два года ходить не могла. Передвигалась на такой штуке — доска на четырёх колёсах. Сама её сколотила.
Я медленно села на край дивана.
— И ты мне только сейчас говоришь?
— А что говорить? — он отвёл взгляд. — Она умерла. Квартира наша. Живём.
Штукатурка упала первый раз, когда я осталась дома одна.
Я снимала тюль — старый, пожелтевший, пахнущий пылью и чужим временем. Потащила его в ванную, только переступила порог — и за спиной грохнуло так, что я присела от испуга.
В комнате, посреди дивана, лежал кусок штукатурки примерно метр на полтора. Серый, тяжёлый, с рваными краями. Пыль ещё оседала.
Я стояла в дверях и смотрела на него.
Потом набрала Андрея.
— Андрей, тут штукатурка упала.
— Большой кусок?
— Метр на полтора. Примерно.
Пауза.
— Ты в порядке?
— Да. Я в ванную пошла как раз. — Я сглотнула. — Я только что там лежала.
Он приехал через час. Долго смотрел на обломки, потом на потолок — там зияла дыра с неровными краями.
— Надо бы зашпаклевать, — сказал он наконец.
— Надо бы, — согласилась я. — Андрей…
— Всё нормально. Старый дом, старая штукатурка. Не думай.
Я не думала. Старалась.
Второй раз штукатурка упала через месяц.
Андрей был в душе. Я лежала на диване, смотрела какой-то фильм, и слышала, как он зовёт:
— Катя! Кать, принеси полотенце!
Я не шевелилась. Фильм был интересный, полотенце висело в шкафу, шкаф был далеко.
— Катя!
— Слышу, иду, — буркнула я, нехотя встала, взяла полотенце и пошла в ванную.
И в ту же секунду — грохот.
Мы вышли вместе. Андрей — в полотенце, я — с полотенцем в руках. На диване, ровно там, где я лежала минуту назад, дымился обломок. Полтора на полтора.
Мы долго молчали.
— Катя, — сказал он тихо.
— Я знаю, — ответила я.
— Это просто старый дом.
— Я знаю, — повторила я.
Но мы оба понимали, что это звучит уже не очень убедительно.
Кот появился в нашем доме по моей инициативе — рыжий, наглый, с именем Рыжик, которое он полностью оправдывал. Андрей котов не любил, но смирился. Бабка его, как выяснилось, тоже не любила — причём принципиально и с историей.
— Она однажды соседского кота из окна выбросила, — рассказал Андрей как-то вечером, не поднимая взгляда от газеты.
— Что?
— Ну. Второй этаж, кот выжил, соседи скандалили. Лет двадцать не разговаривали.
Я посмотрела на Рыжика, который сидел на подоконнике и умывался с видом полного довольства.
— Андрей, может, не надо было мне этого рассказывать.
— Почему?
— Потому что теперь я буду нервничать.
Рыжик исчез через три месяца. В один обычный вечер его просто не стало. Окна закрыты, балконная дверь заперта, входная дверь — тем более. Мы искали его везде: под кроватью, за холодильником, в шкафах.
— Может, в щель какую залез, — неуверенно сказал Андрей.
— В какую щель? Здесь нет щелей такого размера!
— Кать, он не мог исчезнуть.
— И тем не менее.
Я ходила по дворам месяц. Расклеивала объявления, спрашивала соседей, выходила ночью со старым Рыжиковым лакомством, тряся пакетом в темноте. Рыжик не нашёлся.
Котёнка мне принесла подруга — маленького, серого, с белой грудкой. Я назвала его Пепел, что в итоге оказалось нехорошим предзнаменованием.
Через четыре месяца Пепел выпал из окна.
Кухонное окно было старым — с двумя шпингалетами, тугими до такой степени, что я сама открывала его с трудом. Андрей был на работе. Я вернулась домой, открыла дверь — и почувствовала сквозняк. Окно на кухне было распахнуто.
Пепла не было.
Я высунулась, посмотрела вниз. Он сидел у стены — маленький, ошарашенный, с неловко поджатой лапой.
Ветеринар сказал — перелом, но несложный, заживёт. Я сидела в ветеринарной и гладила Пепла, который мурчал даже с гипсом, и пыталась понять — как. Как котёнок открыл окно, которое я сама едва могла сдвинуть.
Не придумала.
Фотографию я нашла случайно — убиралась в туалете, заглянула на полку в дальнем углу, отогнула старую засохшую клеёнку.
Там лежало фото лицом вниз.
Я взяла его. Перевернула.
Незнакомая женщина, лет тридцати пяти, смотрела куда-то мимо фотографа. Снимок старый, ещё советский, с характерной желтоватостью и чуть смазанным краем.
Вечером я показала его Андрею.
Он взял фото, долго смотрел.
— Не знаю кто это, — сказал он наконец. — Честно. Никогда не видел.
— Это точно не из семейного альбома?
— У нас нет семейного альбома. Бабка не любила фотографироваться.
Я смотрела на незнакомую женщину. Она смотрела мимо меня.
— Почему лицом вниз?
Андрей не ответил.
Я порвала фото на мелкие кусочки и смыла в унитаз. Наверное, не стоило. Наверное, стоило оставить — спросить соседей, поискать. Но что-то в этом снимке мне не понравилось. Что-то в том, как он лежал — намеренно, лицом вниз, спрятанный под клеёнкой в тёмном углу.
Как будто кто-то очень не хотел, чтобы эта женщина смотрела.
Андрей начал пить постепенно — так постепенно, что я долго не замечала, а когда заметила, уже было поздно делать вид, что этого нет.
Сначала просто пиво по вечерам. Потом пиво и что-то покрепче. Потом — покрепче и регулярно.
— Тяжёлый день, — объяснял он.
— Ты вчера тоже говорил про тяжёлый день.
— Работа сложная.
— Андрей, ты третий день…
— Катя, — он перебивал меня с той мягкой твёрдостью, которая не предполагала продолжения, — не надо. Я взрослый человек.
Первый раз он замахнулся в конце второго года. Не ударил — именно замахнулся, и остановился сам, и смотрел на свою руку с таким испугом, что мне на секунду стало его жаль.
— Катя, я… — он сел на стул, закрыл лицо ладонями. — Прости. Я не знаю, что на меня нашло.
— Андрей…
— Не уходи. Пожалуйста. Если ты уйдёшь, я не знаю, что с собой сделаю.
Я осталась. Это была ошибка, но я её ещё не знала.
Потом было ещё несколько раз. Каждый раз — слёзы, объятия, клятвы, и искренность в этих клятвах — настоящая, неподдельная. Он действительно хотел остановиться. Просто не мог.
Последний вечер был в ноябре. Холодный дождь, закрытые окна, запах алкоголя и скандал из-за чего-то совсем незначительного — кажется, из-за немытой посуды. Я не помню, как оказалась в парадном в одном халате. Помню дверь, захлопнувшуюся за мной. Помню, как сидела на ступеньке и думала — вот теперь всё.
Соседка с третьего этажа — Нина Васильевна, пожилая и молчаливая женщина — открыла дверь, посмотрела на меня, молча посторонилась.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду, — сказала я.
Мы сидели на её кухне до утра. Она не расспрашивала. Просто поила меня чаем и иногда говорила что-то тихое и необязательное — про погоду, про огород на даче, про сына в другом городе. Потом я уснула прямо на диване, и она укрыла меня пледом.
Утром я вернулась, собрала вещи. Андрей спал. Пепел сидел у чемодана с видом человека, давно готового к переезду.
— Идём, — сказала я ему.
Он запрыгнул в переноску без возражений.
Андрей ещё долго звонил и приходил. Трезвым — почти никогда. Говорил красиво и искренне, и я каждый раз чувствовала тот старый тягучий соблазн поверить.
Но не верила.
Потом звонки стали реже, потом прекратились совсем.
Квартиру он продал через два года — долго не мог, цену снижал несколько раз, в итоге отдал значительно дешевле рынка. Говорят, покупатель тоже через год съехал. Но это уже слухи — за точность не ручаюсь.
Андрей, я слышала через общих знакомых, пить бросил. Женился. Двое детей. Живёт в новом районе в светлой квартире с нормальными смесителями и потолками без трещин.
Я рада. Искренне.
А Пепел — дожил до восемнадцати лет и умер тихо, во сне, на моей подушке. Лапа срослась идеально, и шрама почти не было видно.
Что стало с незнакомой женщиной с фотографии — не знаю.
Что было в той квартире — тоже, если честно, не знаю.
Знаю только, что иногда старые дома помнят больше, чем мы думаем. И иногда — как умеют — предупреждают.