Лена стояла посреди маленькой кухни и чувствовала, как стыд поднимается от пяток до лица горячей волной. Плитка от стены отошла, в углу под подоконником темнело пятно — старая, въевшаяся в краску плесень, с которой никак не удавалось справиться. Пол у окна действительно немного «играл» под ногами: доски вспухли от сырости в прошлом году, когда протекла батарея.
— Мама, хватит, — Андрей попытался остановить свекровь, но та уже набрала обороты.
— Как хватит? — Антонина Ивановна всплеснула руками так, что её браслеты зазвенели. — Я в санатории на гипоаллергенной диете была, мне врач сказал — никакой сырости! А тут что? Плесень, грибок, полы прогнившие! Мне нельзя тут оставаться! У меня давление, у меня бронхи! Сынок, ты посмотри, куда ты меня привёз. Что за женщину ты себе нашёл? Не хозяйка, а… — она осеклась, не подобрав приличного слова.
Лена опёрлась о стол, чтобы не ответить первым, что пришло в голову. «Это не я вам стены строила, а ваш любимый ЖЭК», — вертелось на языке. Но она промолчала.
— Мама, это не Лена виновата, — тихо сказал Андрей. — Дом старый. Мы только въехали, ремонт делаем по мере сил.
— По мере сил? — свекровь фыркнула. — За год можно было хоть полы поменять! Я в твои годы уже трёхкомнатную до блеска держала. А у вас ребёнок по этим доскам бегает. Завалится куда‑нибудь — потом будете виноватых искать.
В комнате тихо пискнуло: сын, Макс, выглянул из‑за двери.
— Мама, бабушка уехать хочет? — спросил он, чувствуя напряжение.
— Нет, малыш, — Лена поспешно улыбнулась. — Бабушка просто… устала с дороги.
Антонина Ивановна вскинула подбородок:
— Я вообще‑то хотела вам помочь. С внучком посидеть, пока вы на работе. Думала, у сына дом, семья, всё как у людей. А тут… — она обвела взглядом облупившиеся обои, старый холодильник, прикрытый скатертью, — тут как в бараке. Я в таких условиях жить не буду. У меня свои деньги есть, я могу и гостиницу себе снять. Но ребёнка в этом держать — это преступление.
Лена мысленно сосчитала до десяти. Затем до двадцати. Потом до «пусть говорит». За последний год они с Андреем и так жили на нервах.
Квартира им досталась не из лучших: старая хрущёвка от далёкой тётки, которую Андрей унаследовал после долгих судов с ее родственниками. Когда они вошли сюда впервые, Лена чуть не заплакала: облезлые обои, старые трубы, перекошенные рамы. Но рядом садик, школа, две остановки до метро. «Зато своё», — сказала себе она тогда. — «Потихоньку сделаем».
Потихоньку делать оказалось сложно. Зарплата Андрея поначалу уходила на оформление наследства и долги тётки, Ленина — на кредиты за роды и подросший курс всего. Делали по комнате: сначала спальню, потом детскую. Кухню только начали: сняли часть старых обоев, купили недорогой гарнитур, но на полы и стены денег пока не хватало. Плесень они выводили чем могли, но она всё равно проступала — дом сырой.
— Мама, — попытался объяснить Андрей, — мы реально делаем всё, что можем. Я сейчас в выходные стены зачищу, полы подкреплю. Ты же знала, куда едешь. Я тебе говорил: квартира старая.
— Ты мне говорил «уютная»! — вспыхнула Антонина Ивановна. — Я представляла себе коврик у двери и шторы. А тут… — она снова смерила взглядом угол с плесенью. — У меня кот лучше живёт, чем вы.
Слова ударили по больному. Лена вспомнила, как год назад она сама шутливо говорила подруге: «Ничего, хорошо, что не под мостом». Теперь, услышать то же самое, но с неприятием, было тяжело.
— Вы с сыном когда собирались жениться, — продолжила свекровь, — я думала: хоть хозяйка попадётся. Ты же, Лена, всегда такая аккуратная была. В гости к нам придёшь — посуда по полочкам, всё чисто. А тут что? Ты что, только для чужих людей старалась?
Лена подняла глаза.
— Антонина Ивановна, — тихо сказала она, — вы правда считаете, что я здесь ничего не делаю?
Свекровь уже открыла рот для очередной тирады, но, увидев выражение на лице невестки, притормозила.
— А что я должна думать? — всплеснула она руками. — Захожу — воняет сыростью, обои висят, пол скрипит. У меня голова закружилась. Я за своё здоровье переживаю. И за вашего ребёнка тоже! Вы молодые, вам всё равно, а мне… — она приложила руку к груди, — мне потом давление поднимай.
— Вы имеете право переживать за своё здоровье, — кивнула Лена. — Но давайте разделим. Есть объективные вещи: старый дом, течь в прошлом году, на которую нам только весной дали разрешение ремонтировать. Мы с вами об одном и том же сантехнике ходили ругаться — помните? А есть вещи, которые вы сейчас говорите лично мне. Как будто это я сюда плесень кисточкой нанесла.
Андрей кивнул: редкий момент, когда Лена не молчала.
Антонина Ивановна сжала губы:
— Я просто хочу, чтобы мой сын жил хорошо.
— А я не хочу? — Лена наконец не выдержала. — Вы думаете, мне нравится эта плесень? Я каждый раз, когда кастрюлю ставлю, на это пятно смотрю. И стесняюсь людей в дом приглашать. Вы первая, кто тут из гостей. Я мать звала — она сказала: «Дочка, давай потом, когда ремонт доделаешь». Стыдно ей. И мне стыдно. Только разница в том, что вы сюда приехали на пару недель «отдохнуть от своих стен», а мы здесь живём каждый день.
В комнате снова вышел Макс.
— Мам, а мы с бабушкой будем мультики смотреть? — спросил он с надеждой.
Антонина Ивановна кашлянула.
— Будем, конечно, — сказала она уже мягче. — Но мы сначала с мамой и папой поговорим. Ты иди пока в свою комнату, там чисто. — Последнее слово прозвучало с лёгким уколом.
Когда сын ушёл, Андрей тихо сказал:
— Мам, давай так. Если тебе правда тяжело здесь дышать, я отвезу тебя сегодня домой. Или в санаторий, если хочется. Это нормально. Но обижать Лену не надо. Она делала ремонт здесь больше, чем я. Я на работе, она с ребёнком и с малярами.
— Я… — Антонина Ивановна осеклась. Она привыкла, что сын скорее молчит, чем возражает. — Я говорю, как есть. Вы сами не видите? Да даже если не для меня, для себя постыдились бы. Молодые, а живёте хуже, чем мы с отцом после общаги.
Лена устало улыбнулась:
— Мы пытаемся. Просто ваши «после общаги» были в другое время. Землю под заводами давали бесплатно, зарплаты пусть маленькие, но стабильные, коммуналка копейки. Вы с отцом днём на смену, вечером — у стены шляпки вешали. А мы сейчас за эту хрущёвку платим налог как за дворец, за ремонт сто раз согласовываемся, строительные материалы как золото. Мы не оправдываемся. Мы объясняем.
Антонина Ивановна села на табурет, тяжело опустившись. Шум, визг куда‑то ушли. Осталось только нервное дыхание и лёгкий запах сырости.
— Ладно, — сказала она после паузы. — Может, я в словах переборщила. Я вспылила. У меня, когда плесень вижу, всегда паника. У меня в детстве бронхит был, знаешь, Лена? Мы в бараке жили. Мать по стенам хлоркой мазала, а я всё равно кашляла ночами. Я тогда себе пообещала: мои дети в таком жить не будут. Я за это с отцом горы свернула, в две смены пахали. И когда сейчас захожу и вижу… — она кивнула на угол, — у меня как дрожь по спине идёт. Как будто все мои старания зря были.
Слова прозвучали иначе — не как нападение, а как признание.
Лена неожиданно увидела за крикливой тёткой в шубе девочку, которую худо‑бедно вытащили из барака, и поняла, откуда эта истерика.
— Я понимаю, — тихо сказала она. — Но наши стараниям мы с Андреем ещё не дали шанс. Мы только на середине пути. Вы видели спальню? Детскую? Мы же с вами сами там обои выбирали. Мы не бездействуем. Просто не всё сразу.
Андрей добавил:
— Мам, если хочешь, давай ты нам поможешь не криком, а делом. Ты в ремонтах собаку съела. Скажи, как лучше сделать с полом. Может, ты кого знаешь из мастеров. Вместе быстрее управимся.
Антонина Ивановна задумалась. Кричать — привычнее. Помогать — сложнее. Это уже ответственность, а не просто выпущенный пар.
— Мастера я знаю, — нехотя призналась она. — У нас в доме слесарь один золотой. По вечерам подрабатывает. Ему скажешь — он хоть за день тебе эти доски сменит. Я вам его номер оставлю. Только… — она строго посмотрела на сына, — ты не затягивай. Я Макса люблю, но за него дышать не буду. Ты отец, думай про его лёгкие.
— Договорились, — кивнул Андрей.
— А насчёт меня, — Антонина Ивановна вздохнула, — я всё‑таки у себя переночую. У меня там чисто, без плесени. Я вам не враг, просто возраст уже. Я своё от барака отжила.
Лена кивнула:
— Хорошо. Мне как раз будет легче, если вы будете в нормальных условиях. Я и так за вас переживала бы каждую ночь.
Свекровь посмотрела на неё внимательней.
— Ты мне тоже прости… слова лишние, — неохотно произнесла она. — Я всю дорогу говорила: «главное, какая душа, а не обои». А как своим — сразу за обои душу вынимаю.
Лена улыбнулась:
— Слово не воробей. Зато теперь мы честно знаем, кто что чувствует. Это лучше, чем делать вид, что всё идеально, а в душе — плесень. Её не только с угла надо выводить.
Через месяц полы на кухне поменяли. Слесарь, которого привела Антонина Ивановна, оказался действительно «золотым»: предупредил, где балки гнилые, где надо подложить, где — заменить. В процессе ремонта Лена подумала не раз: если бы свекровь тогда не устроила скандал, они бы ещё год ходили по этим доскам, откладывая на «потом».
Антонина Ивановна тоже изменила подход. Она больше не визжала при входе, но всё равно замечания делала — такая натура. Только теперь чаще в формате: «Тут бы коврик положить, некрасиво» и «я вон в «Фикспрайсе» видела недорогую штору, давай купим».
— Ты знаешь, — призналась как‑то Лена подруге, — иногда полезно, что свекровь такая. Она нас, конечно, задела, но и пинка дала. Главное — не позволять ей по тебе ходить. Отделять её страхи от своих. Она боится вернуться в своё барачное детство, а я боюсь навсегда застрять в этом ремонте. Мы обе истерим по‑своему.
В кругу знакомых Антонина Ивановна всё ещё говорила:
— У сына плесень вывели, полы поменяли, слава Богу. А то приехала, чуть в обморок не упала.
Но иногда добавляла:
— Невестка у меня, конечно, не железная, но пытается. Не то, что некоторые, у которых в новых домах бардак. Эти хоть старьё тянут и делают. Я поору, они работают. Команда.