Я никогда не работал на одном месте больше года. Собирал рюкзак, садился в поезд и ехал на восток. Своего жилья у меня не было. Скитаясь по съемным углам до тридцати четырех лет, я уже начинал чувствовать усталость. Хотелось иметь убежище - очаг и крепкие стены. Стыдно признаться, но я еще не жил ни с одной женщиной. Я был кочевником. Перемещаясь из города в город, я нигде не находил себе места, а хотелось уже пустить корни. В молодые годы, очень долгое время, я не мог найти свое место в жизни. Уходил из дома взяв смену белья, зубную щетку и совсем не много денег, которых хватало, только, чтобы пару раз поесть. Намерзнув и наголодавшись, я больше всего на свете возненавидел безденежье. Сжав зубы, я стал очень много работать. Я мечтал купить себе дом, в котором чувствовал бы себя в безопасности и покое.
Я думал об этом сидя в трясущейся Газели, медленно ползущей по разбитой дороге. Эта старая дорога зарастает травой. По обеим сторонам ее, глухими стенами, встает тайга. Я - Матвей Тихонов, сижу в кузове, прямо на полу, как и пятеро моих спутников, заросших бородами угрюмых мужчин. Напротив меня сидят трое: высоченный здоровяк с громадными кулачищами кувалдами - это Захар; рядом с ним Потап, небольшого роста, плечистый мужик с короткой толстой шеей, сидит как филин, сложив руки на груди и втянув голову в плечи, глаза наглые, уверен в себе и всегда прав. Тут же Коля, по прозвищу Маленький. Он действительно маленький: худощавый, сухой и жилистый. Взгляд у него беспокойный и напряженный. На вид ему лет пятьдесят, может быть больше. Эти трое всегда вместе. Рядом со мной два мужика, Степан и Иван, самые обыкновенные работящие мужики, из Белоруссии.
Пять месяцев назад, в Иркутске, я разыскал начальника, Николая Тимофеича, чей телефон мне дали еще в Петербурге. Он взял меня в артель, мыть золото, а на днях, он объявил, что нужны добровольцы, поехать на заброшенный аэродром, для работы на несколько дней. Сколотилась бригада из шести человек. Рано утром выехали. Большую часть пути дремали, досыпая утренний сон. Проснувшись окончательно, закурили. Потап, достав раздавленную пачку "Балканской звезды", вытащил последнюю сигарету, она оказалась сломанной. Толкнул локтем Маленького.
- Дай закурить.
Коля достал пластиковую коробку заменявшую ему портсигар и угостив Потапа, покривил губами.
- Чего ты? - Спросил Потап.
- Да вот ведь, жизнь как сложилась, все свое ношу с собой. Ничего нет за душой, ничего не скопил, не нажил. Что на мне, то и мое. Получу расчет, куплю избу в деревне или квартиру в бараке. А что, сейчас можно дешево купить.
- Бабу надо. Без бабы в деревне как жить? Тоска заест. - Сказал Потап. - Опять же, копейку, где добыть, в деревне-то?
- Был бы свой дом, все не по чужим углам да по общагам скитаться. В своем доме и нужду пережить легче.
-Здесь ты прав, куда-то надо старые кости кинуть, я и сам об этом думал.
Степан с Иваном, люди семейные, хозяйственные и ухватистые, участливо посмотрели на Колю, не сказав ничего.
Вскоре приехали. Газель выкатила на взлетно-посадочную полосу аэродрома. Николай Тимофеич, насилу выбравшись из тесной для него кабины, повел нас к маленькому двухэтажному зданию из белого кирпича.
- Здесь будете жить, мужики. Там, на втором этаже, есть буржуйка. Работа простая, я вам говорил уже: стыки между бетонными плитами на взлетной полосе стали разрушаться, нужно промазать их битумом, да и то не везде, только там где необходимо. Полоса короткая, всего восемьсот метров. Аэродром этот закрыли в 1996 году, убили тут кого-то что ли, я не знаю, мутная какая-то история. У нас говорили, что без чертовщины не обошлось. Вроде как бояться стали этого места. С тех пор тут не было никого.
Мы вошли внутрь здания. На первом этаже повсюду валялись листы исписанной бумаги, какие-то бланки, полусгнившая мебель, чьи-то резиновые сапоги стояли в углу, висел на гвозде ватник. Стены и потолок стали серыми от времени, углы затянуло паутиной. Тимофеич показал на груду хлама лежавшего на полу. Там был инструмент: лопаты, ломы, алюминиевая проволока, пропитанная маслом ветошь. Он вытащил лом и поиграл им в своих мощных руках, обхватил его своими толстыми пальцами как тростинку, готовясь переломить. Он выглядел солидно и вместе с тем комично, поскольку человеком он был крупным, с большим мясистым лицом, животастый, широкозадый, с толстыми как у динозавра ляжками. При этом, не смотря на свои габариты, он был весьма и весьма энергичен. Говорил быстро, резко, даже несколько суетливо. Наигравшись с ломом, он огляделся по сторонам и сделав кислое лицо, произнес:
- Мрачновато здесь, на подземелье похоже, только с окнами.
Поднялись на второй этаж, там было относительно чисто. Посреди комнаты стояла одинокая буржуйка с трубой уходящей на крышу. Потом вышли на взлетно-посадочную полосу. По краям ее, когда-то, были вырублены деревья, но сейчас там поднимался редкий хвойный молодняк. Елочки были маленькие, едва в половину человеческого роста. Лес начинался метрах в ста с каждой стороны. Я немного отстал от остальных, остановился и смотрел как Тимофеич, не переставая говорить, расхаживает с видом предводителя. Я услышал как он сказал громко:
- Я здесь был в прошлом году, поздней осенью, едва земля подмерзла. Сейчас хорошо в сентябре - благодать. - Он раскинул руки, как будто распахнул душу от радости и счастья, потом зевнул сладко. Сытый и довольный жизнью, он продолжал что-то говорить, я уже не слушал, осматриваясь по сторонам. Щурясь от солнца, я глубоко вдыхал прохладный воздух. Легкий ветерок ласкал лицо и я улыбался от удовольствия. Хотелось быть беззаботным, расслабиться, как турист приехавший на море. Как же давно я не отдыхал! Все копил и копил деньги, боясь потратить на себя лишнее. Жизнь проходит, а что я видел кроме тяжелой работы! Ничего.
Вскоре Тимофеич уехал, пожав всем руки. Собравшись на крыльце, закурили.
- Надо разобрать все добро, что мы привезли с собой: матрасы, провизию, дров заготовить на несколько дней, чтобы потом не бегать. - Сказал Потап, он явно был намерен верховодить. Взялись за дело. Немного прибравшись на втором этаже, разложили свои матрасы. Коля Маленький затопил буржуйку, налил в кастрюлю воды и высыпав в нее крупу, поставил на печку. Он взял на себя все обязанности по приготовлению пищи и содержанию в порядке той части человеческого общежития, которую именуют очагом. Мы же решили, что Степан с Иваном будут готовиться к завтрашней работе. Нужно оборудовать место, где разогревать битум. Потап, Захар и я направились в лес, на заготовку дров.
Солнце уже клонилось к закату. Войдя в лес, разбрелись, но не далеко друг от друга. Этот лес был сказочно красивым. Тяжелые лапы елей низко свисали, земля была покрыта мхом. Птица, вспорхнув, взлетела с ветки. Я, на какой-то момент, погрузился в себя, убаюканный этим сказочным лесом. Тем более неожиданным было то, что я услышал. Это был невероятно мощный волчий вой. Он доносился издалека. Увидев Захара, я быстро подошел к нему:
- Что это было, Захар?
- Как будто волк.
- Тогда уж не волк, а волкозавр. Как думаешь, он далеко?
- Не знаю.
Потап вырос как из под земли:
- Слышали? Во волчара воет. Добыть бы его. Что думаешь, Захар?
- Я волков руками душил.
- Вы что, не боитесь? - Спросил я.
- Что нам бояться, мы охотники. Захар на медведя с рогатиной ходил.
- Убил медведя, Захар? - Спросил я.
- Да, убил.
- Мясо съел?
- Нет, продал. Азербайджанцу одному, на рынке.
- А зачем с рогатиной? Ружья, что ли не было?
- Да нет, было ружье, просто поспорил с одним.
- На деньги?
- Да нет, просто так.
- Я сразу понял, что ты не охотник. Ты откуда сам-то? - Спросил Потап.
- Из Петербурга.
- А что тебя в Сибирь занесло?
- Денег заработать хотел ну и жизнь повидать.
- В тайге первый раз?
- Да.
- С нами не пропадешь.
Потап оказался нагловатым, но в целом доброжелательным мужиком. Докурив сигарету, он поплевал на окурок и выбросив его, сказал:
- Надо шевелить батонами, а то стемнеет скоро, а у нас еще конь не валялся.
- А пусть Матвей таскает, а мы будем дальше собирать, дров ведь много надо. - Сказал Захар.
Я согласился. Сгреб под обе руки толстые ветки, отломанные нами с поваленных деревьев и стал выбираться из леса, цепляясь своей поклажей за стволы елей. Тем временем, Степан с Иваном уже установили бочку со смолой на огонь. Эти двое были из одного села и вроде бы даже родственники, какая-то седьмая вода на киселе. Иван человек глупый, но хитрый, своего не отдаст. Смотрит всегда пристально, но с некоторой робостью, осознавая что он глуп и хотел бы поучиться у тех кто умнее, но боится, что обманут. Он предпочитал помалкивать, опасаясь острого на язык Потапа. Со мной же, он становился разговорчив и не боялся показаться таким, каков он есть. Увидев меня, он спросил:
- Ты слыхал, как воет? Аж до дрожи пробирает. Мы даже в лес теперь боимся соваться. Он воет так, как будто грозит нам, как будто говорит: - я приду за вами.
- А что Тимофеич говорил, что здесь люди пропадали? - Спросил Степан, глядя на меня.
- Так это когда было, сто лет тому назад, волки столько не живут.
- Вот приехали! Надо было сидеть на прииске, говорил тебе. - Степан с упреком посмотрел на Ивана.
Я пошел обратно в лес. Уже смеркалось и приходилось напрягать зрение, глядя под ноги. Птица пролетела между стволов деревьев, прямо надо мной. Стало тихо, только верхушки елей качались от ветра. Я остановился, прислушиваясь. На душе было тревожно, я поспешил вперед, спотыкаясь на ходу. Сначала услышал разговор, а потом смог разглядеть сквозь сумерки Захара с Потапом. Они сидели на поваленном стволе дерева и курили. Подойдя поближе, я увидел, что они собрали, внушительных размеров, кучу веток, некоторые из которых были с руку толщиной.
- Закуривай. - Сказал Потап.
- Да я не курю, бросил год назад.
- Зачем? Тоскливо ведь без курева.
- Да, бывает.
- А ты кем в Питере работал?
- Сантехником.
- Понятно. Как это сантехники про себя говорят: - сантехник - это повелитель воды говна и пара.
- Типа того.
Замолчали. Захар, докурив, затушил окурок о подошву сапога, потом встал, насторожившись и уперся взглядом в глубину леса, пытаясь рассмотреть что-то в сгущающихся сумерках. Потап, у которого садилось зрение, дернул его за рукав:
- Что там?
- Пойдемте-ка лучше отсюда, а. - Сказал я.
- Тихо ты. Что там видать, Захар?
- Ничего не видно, показалось. Пошли в дом.
Выбравшись из леса, топором и ножовкой разделали толстые еловые ветки на маленькие поленья, аккурат под размер буржуйки. Снесли все это на второй этаж и заперли дверь. Коля Маленький, оставленный на хозяйство, уже зажег две керосиновые лампы. Сам он сидел возле печки и караулил стоявшую на ней кастрюлю, то и дело приоткрывал крышку и заглядывал внутрь. Разложив на полу свои матрасы, мы уселись на них. Потап достал из своего рюкзака литровую бутыль самогона с завинчивающейся крышкой. Я был рад этой бутылке и искренне благодарен Потапу за его пристрастие и всегдашнюю готовность выпить по любому поводу. Ужин был готов. Коля сварил гречневую кашу с тушенкой. Нарезали две буханки хлеба и несколько головок лука. Наложили в свои алюминиевые миски дымящейся каши из кастрюли. Разлили самогонку. Выпили. Потом сразу еще по одной. Какое-то время сидели молча, уплетая кашу. С самого утра ничего не ели и аппетит, подогретый самогонкой, у всех был зверский. Потом разлили и выпили опять. Литровая бутыль опустела больше чем на половину. Все закурили, а я уселся на подоконник, подальше от дымящей компании. Развернулся вполоборота и стал наблюдать за ними. Потап глубоко затянулся и выпустив струю дыма закатил глаза к потолку. Он весь, как-то вдруг, размягчился: высокомерие, напор и всегдашняя готовность дать кому-нибудь в зубы, нарисованные на его физиономии, незаметно растворились и его потянуло на лирику:
- Я давно хотел волчью шкуру, чтобы на стене висела. Хотя у меня и дома-то нет. Сорок лет - жилья нет, бабы нет, детей нет. Хожу по Сибири, устал я.
-Привезешь шкуру и дом у тебя будет. Сорок лет - молодой еще, половина жизни впереди. Нашему брату что, главное здоровье. - Сказал Коля - добрая душа. Этот Коля, видимо хлебнул в своей жизни лиха и сейчас был рад тому, что жив, что руки-ноги целы и голова работает. У него не было ни кола ни двора, в жизни он был совсем один.
Потап, настроившись на откровенность и желание поведать о своей жизни, продолжал:
- У меня вот случай был. Снится мне как-то сон, что вроде как я на берегу моря, никого рядом нету, песочек, солнце и волны, понимаешь, накатывают и легкий такой ветерок. Хорошо мне, никогда не было так хорошо, вроде как не из моей жизни все. И вдруг вижу, идет ко мне женщина: стройная, в простом длинном платье; ее волосы перебирает ветер и походка у нее такая, слов не могу найти - королева. И вот знаю я, что эта женщина сейчас подойдет ко мне и скажет: "Здравствуй Потап, долго же я тебя искала". И чувствую я, что эта женщина моей будет. А при ней, значит, собака, здоровая такая собака, лохматая. И только я хочу что-то сказать как слышу звонок, над самым ухом. Все исчезло и проснулся я на своей облезлой тахте, телефон звонит. Снимаю трубку, а там Витек, мы с ним шабашили вместе. У него ни документов нет, ничего, шабашит где придется. Даже бомжевал одно время, но так, чтобы до конца, не опускался, нет. "Я себя еще не пропил", говорит. Мужики у него спрашивают: "Витек, ты от кого скрываешься? От алиментов"? А он так хитро прищурится, покривится своими толстыми губищами и говорит: "Али ментов". Ну вот такой вот он. И тут звонит мне и говорит: "Тут две бичихи есть, они с зоны недавно откинулись, давай возьмем водки и поедем к ним", Я от злости послать его хотел, но сдержался, Нет, говорю, не поеду, занят я. И трубку положил. Сон не дал досмотреть. Я такую женщину видел, а тут этот Витек, какие-то бичихи, водка. И так мне противно стало и обидно за себя. Я тогда подумал, что наверное, я не правильно живу.
Потап замолчал. Должно быть, он хотел вывести что-то из своего рассказа, что-то важное для самого себя, но не находил слов.
- А как правильно жить? - Спросил всегда молчаливый и немногословный Захар. - Я, мужики, всю свою жизнь взял бы и перечеркнул. Ничего не пожалел бы, не о чем жалеть. Все бы вычеркнул и стал бы жить сначала. И все по другому бы жил, а как по другому, не знаю. Иной раз чувствую, будто душа во мне ворочается от беспокойства. Все, что-то не то и не так.
- А я так скажу, что если есть деньги у человека, то и жизнь в радость, а нет денег, то и жизнь не мила. - Оживился Степан, для которого все, казалось, было ясно и не о чем говорить.
- Скучно жить на свете, нет радости в жизни и деньги тут ни при чем. Все, что мне надо, у меня есть, ни в чем не имею нужды: здоровье, сила в руках, заработок всегда имею, сколько надо. Только этого мало, человеку, нужно что-то еще. Я, иной раз, кусок ем и вкуса не чувствую.
- Это потому, что у тебя семьи нет. - Стоял на своем Степан.
- Была у меня семья, все было как у людей, до поры до времени. Бывшая жена, спуталась с одним козлом и ушла к нему. Мне сказала, что впервые в жизни по настоящему полюбила. Получается, что со мной не по настоящему у нее было. Развелись с ней, продали дом, деньги поделили и я уехал. А он ее выгнал через полтора года и где она сейчас, я не знаю. И дочка с ней. Мы ведь когда начинали жить, осень была, так у нее сапог на зиму не было. Я ей первым делом сапоги купил. Отъелась, отогрелась за моей широкой спиной, собака неблагодарная. - Захар замолчал, закусив губу, лицо его напряглось, он продолжал: - Не хочу я больше ничего. Я когда медведя к земле прижал, понял, что жить хочу и что надо жить. Я тогда, в тот миг, очень жить хотел, а потом все прошло и опять скучно стало. - Захар посмотрел на Потапа: - Ты, вот, про сон рассказал. А есть любовь? Как ты сам считаешь? Или это фантазия все.
Потап молчал.
- Какая любовь в нашей жизни, день прошел и ладно и слава Богу. - Сказал Коля.
Потап взял бутыль, все подставили кружки. Вылив остатки, он убрал бутылку. Выпили. Каши уже не оставалось поэтому закусывали хлебом и луком. Самогонка была забористой. У мужиков развязались языки. Они еще долго вспоминали разные истории из своих богатых на события жизней. Я же, укрывшись от табачного дыма, сидел на подоконнике, смотрел в темноту и думал. Я уже давно решил для себя, что этот выезд на заработки последний. Пора становиться обывателем. За много лет накопилась усталость от кочевой жизни. У меня уже было достаточно денег, чтобы купить дом, Газельку и зарабатывать на жизнь занимаясь перевозками.
Вечер прошел незаметно. Напившись чаю, вышли на воздух. Стояла кромешная тьма. Небо затянуло тучами. Накрапывал дождь. Справив нужду, пошли спать. Так закончился день.
Продолжение следует.