— Сворачиваемся, мужики! — доносится до меня зычный бас нашего бригадира Матвеича.
Он крутит рукой в воздухе, подгоняя своих.
— Дела не ждут, дома бабы ждут!
Работяги дружно и устало стонут. Эту его авторскую присказку они слышат каждый вечер. Уже лет шесть, почитай. Ну, те, кто задержался. Я вот все шесть лет тут. С тех самых пор, как эту дыру в горе обнаружили. И как начальство решило, что её надо затыкать. Каждый божий день.
— Эй, Матвеич! — кричу я ему.
Вижу, как его плечи поникают. Делает вид, что не слышит, начинает что-то втирать одному из подчинённых, пока остальные готовятся снова наворачивать заглушку на тоннель.
— Матвеич! — повторяю я уже громче. — Вопросик есть.
Пара мужиков оборачиваются, смотрят на меня, сидящего в своей будке-вагончике у старой гравийки, что ведёт прямо в эту чёрную дыру. Я им улыбаюсь, машу. Один закатывает глаза. Второй просто мотает головой.
— Матвеич! — ору в третий раз.
— Да погоди ты, не гони лошадей, Петрович! — наконец отзывается он. — Работаю я!
Какое там работаю. Лясы точит. Это, в общем-то, всё, чем он тут занимается, не считая его коронной фразы про баб и дела. Процесс-то автоматизирован, бригадир тут для галочки. Да я и сам уже мог бы командовать, столько раз видел одно и то же. Каждый вечер. Кроме тех редких выходных, которые мне сейчас ой как не помешали бы.
Когда я вообще в отпуске был последний раз? Да хоть бы одну ночку отдохнуть… Не помню. Всё слилось в один бесконечный, тянущийся день. Вы ведь знаете, как это бывает?
— Сам с собой болтаешь, Петрович? — Матвеич подходит к моей будке, привалившись плечом к открытой двери.
— Постоянно, — отвечаю. — Так время быстрее пролетает.
Матвеич косится через плечо на своих парней, которые уже цепляют тросами массивную стальную плиту. Через пару часов она все равно снова окажется на земле, но кого это волнует. Ничего тут не попишешь. Когда он снова смотрит на меня, в глазах его горит хитрый огонёк.
— Слушай, я тут поговорить с тобой хотел… — говорит он, облизывая губы.
— О, а я как раз с тобой хотел. Потому и звал.
Он снова облизывает губы, но уже хмурится. Не любит Матвеич, когда ему напоминают, что формально главный тут я. Потому что на мне — протокол наблюдения.
— А, ну да. Ты ж звал, — цедит он с напускной важностью. — Валяй. Чего у тебя там, Петрович?
— Вы вот каждый вечер эту заглушку ставите, так? Болтами крепите, пеной этой по краям проходитесь, что вам фирма выдает…
— Да, Петрович, именно. У меня вон ребята как раз этим сейчас и занимаются.
— Да знаю, знаю. Я вот о чем подумал… а что, если не надо?
— В смысле?
— А что, если не заморачиваться? Просто оставить плиту там же, где она всё равно окажется. По-моему, чисто профессиональному мнению, вся эта возня — пустая трата времени и ресурсов. Особенно учитывая то, что я слежу, чтобы оттуда ничего не вылезло. — Я пожимаю плечами. — Ну, или хотя бы далеко не убежало.
Матвеич кивает, будто всерьёз обдумывает мои слова. А потом поднимает кулак.
— Вот тебе мой ответ, можешь так и записать, — говорит он, и из кулака медленно образуется дуля.
— Мило, — говорю я, стараясь изобразить улыбку. — Но я серьезно.
— Ты хочешь, чтобы меня уволили? Так, Петрович? Чтобы всех этих работяг тоже по миру пустили?
— Да нет, конечно.
— А так и будет, если мы перестанем дыру затыкать. Сядем все в лужу. Потеряем дом, машину… может, и семью. Ты женат, Петрович?
— Не довелось.
— А дети есть?
— Нет.
— Ну вот и не понять тебе. — Он трет лицо и снова смотрит на тоннель. Двое мужиков по обе стороны плиты орут что-то крановщику, направляя заглушку. Потом Матвеич снова смотрит на меня. — Ты в контору с этим уже звонил?
— Да нет, что ты. Решил сперва с тобой посоветоваться. Узнать твое мнение.
— Мое мнение — не лезь, Петрович. Ты делай свою работу, а я — свою.
— Уверен, ты и твои ребята найдёте другую, более осмысленную работу.
— Осмысленную? Ты о чем вообще, ё-моё? Ты знаешь, сколько нам платят за этот ежевечерний цирк? Я работаю, считай, четыре часа в день, шесть дней в неделю. Нехило, а?
— Жаль, что не семь. Сменщик твой, Павлов, тип весьма неприятный, вечно мусорит тут.
— Поговорю я с ним. И да, ты прав, тип он неприятный. Зато у меня есть один выходной, чтоб с семьей побыть. — Он делает особое ударение на слове «семья», и я понимаю намёк.
— Ладно, извини. Проехали, — говорю я.
— То-то же, — отвечает он. И снова облизывает губы. — Так вот, о чем я хотел поговорить…
— ОСТОРОЖНО! — раздается дикий крик.
Работяги шарахаются в стороны. Один из тросов, держащих плиту, с треском лопается. Огромная стальная дура раскручивается, кран теряет равновесие и начинает заваливаться.
— УХОДИ ОТТУДА! — вопит Матвеич, маша руками и бросаясь к тоннелю.
Я спешу занести инцидент в рабочий журнал. Потом смотрю, как вся бригада отскакивает и зажимает уши. Я точно знаю, что сейчас будет, и тоже затыкаю уши. Хоть я и привык, что плита падает каждую чёртову ночь, хоть в этот раз меня предупредили. Обычно грохот застает врасплох.
Когда плита с оглушительным лязгом врезается в землю, я всем телом чувствую вибрацию. Даже через ладони звук — неприятный, даже болезненный.
Когда реверберации стихают и Матвеич заканчивает орать на работяг, он, пожимая плечами, бредёт обратно к моей будке.
— М-да, ну и грохот, — говорит он.
— Вот именно, — отвечаю я. — Потому и предлагал не запечатывать.
Он хмурится и вскидывает бровь. Я вздыхаю. Мне-то с этим грохотом жить каждую ночь. И всегда без предупреждения. Я засовываю мизинец в ухо, кручу им, потом вытаскиваю. Скоро оглохну, наверное.
— Ну а что поделать? — говорит Матвеич. — Бывает, Петрович.
— А обязательно, чтобы бывало? Что, если вы, как обычно, приедете и просто… не будете её ставить?
— Это не по инструкции.
— Знаю, знаю. Но могло бы быть…
— Петрович, нет у меня на это времени. У меня у дочки сегодня выступление. Плита должна быть на месте. Как и всегда. Мне за это платят.
— Знаю, знаю. Но послушай… о чем ты хотел поговорить? Ты уверен, что даже не рассмотришь…
— Господи, Петрович, ты можешь хоть на секнду заткнуться и послушать?
Я поднимаю руки и откидываюсь на своем табурете.
— Извини. О чем ты хотел поговорить?
Матвеич протискивается в будку, где места и для одного-то в обрез. Мне приходится поджать ноги. Он оглядывается по сторонам. Убедившись, что все заняты, он наклоняется ко мне ближе.
— Тут, короче, ребята одни приедут сегодня ночью.
— Какие ребята?
— Про «Паранормальщиков» слышал?
Я отрицательно мотаю головой.
— Ну, я так и думал. Большые звезды Ютуба. Мой младший их постоянно смотрит. Ну и ляпнул где-то, что его батя, мол, руководит бригадой, которая каждый вечер запечатывает легендарный Холатчахльский тоннель.
— Холатчахльский? Это какой?
Он несколько секунд пялится на меня, совершенно сбитый с толку. Потом, не сводя с меня глаз, тычет пальцем в окно.
— Вот этот, Петрович. Вот это — Холатчахльский тоннель.
— Да? А я и не знал, что у него имя есть.
Он делает глубокий вдох, надувает щёки и медленно выдыхает.
— Ну ты и фрукт, Петрович.
— Спасибо.
— Это был не комплимент.
— А.
— Короче, эти ребята вышли на меня и спросили, можно ли им получить доступ к тоннелю.
— Доступ? В смысле?
— В смысле, они приедут сюда, поснимают тоннель, как он откроется. Потом зайдут внутрь, сделают свое ютуб-видео, и всё.
— И всё?
— Ну да. Приехали, сняли, уехали. Никому никаких проблем. — Он наклоняется ещё ближе, и от него несёт салатом с майонезом. — Ты сидишь тут, ничего не делаешь, даёшь им заниматься своими делами, а я тебе за это прилично отстегну.
— Отстегнешь?
— В долю возьму.
— В долю?
— Господи, Петрович, ты тупой, что ли? Денег тебе дам. Процент!
— А-а-а. — Я смотрю в окно, что нелегко, когда лицо Матвеича прямо передо мной. — Не, я пас. Но спасибо за предложение.
Его глаза сужаются.
— Ты пас? Это что значит? Ты отказываешься?
— Ага. Именно это и значит. Нет! У меня строгий приказ. Никого не впускать, ничего не выпускать. Это моя работа. Тебе платят за то, чтобы ты запечатывал тоннель, а мне — чтобы я следил, чтобы у тоннеля никто не крутился, когда он откроется.
— Мы говорим о серьезных деньгах, Петрович. Пара-тройка «зеленых купюр» тебе в карман. За то, чтобы просто посидеть и ничего не делать.
— Но «ничего не делать» — в мою обязанность не входит.
— Ты так в этом уверен? Ты целыми днями сидишь в этой будке и пялишься в дыру в горе. По-моему, это и есть «ничего не делать».
Я просто улыбаюсь ему в ответ. Что происходит после того, как тоннель открывается, — не его ума дело. Ему не положено знать.
— Нет, спасибо. Но я ценю, что ты решил меня в свою аферу вписать.
— Это не афера! Господи, Петрович, что с тобой не так? У меня дочь в институт поступает. Вторая вот балетом этим… А сынуля, скоро весь дом обожрёт. Мне очень нужны деньги, Петрович!
— Я думал, контора тебе хорошо платит.
На мгновение мне кажется, что он меня сейчас ударит. Но он отстраняется, в сотый раз облизывает губы и выходит из будки. Тычет в меня пальцем, глаза злые.
— Они будут здесь после заката. Я сказал им не опаздывать. Ты дашь им сделать свое дело.
— Извини, Матвеич, не могу. Политика компании. К тому же, это небезопасно.
— Небезопасно? Да оттуда ничего не вылазит! Ты афёру хотел, да? Так вот, вся эта работа — одна сплошная афёра! Контора гребет миллионы от правительства за то, что каждый день запечатывает тоннель, который отказывается оставаться запечатанным! Как это вообще возможно? Почему контору до сих пор не прикрыли?
— Все это резонные вопросы, — говорю я, зная, что он боится задать главный вопрос. А именно: почему тоннель постоянно нужно запечатывать? Подозреваю, он и не хочет знать. На его месте я бы тоже не хотел. Но у меня нет такой роскоши. Я, к несчастью, знаю.
— Ты серьезно будешь тут в бутылку лезть, да, Петрович?
— Не знаю насчет бутылки, но да, я буду делать свою работу. Никого не впускать, ничего не выпускать.
— Козёл ты, — бормочет он и уходит.
Его бригада почти закончила. Одна группа заливает пеной швы по краям плиты, другая затягивает огромные анкерные болты, вгоняя их прямо в скальную породу. По моим прикидкам эта махина должна весить тонны две, если не больше.
Матвеич отдает последние распоряжения, помогает своим убраться и запрыгивает в свой фургон. Кран загоняют на платформу тягача. Колонна из нескольких машин трогается с места. Матвеич сквозь лобовое стекло сверлит меня взглядом.
А потом они уезжают, оставляя меня наедине с собой и моей книгой. Сегодня у меня зачитанный до дыр детектив. Я ставлю табурет к задней стене будки, откидываюсь и открываю книгу. Закидываю ноги на полочку под окном, которое смотрит прямо на тоннель.
Проходят минуты, час, потом два. Солнце скрылось за горизонтом, и автоматически щелкнули фонари — внутри будки и снаружи. Светят они тускло, отчего всё вокруг выглядит жутковато. Не то чтобы этому месту нужно было придать лишний антураж. Жуткая атмосфера тут, так сказать, в базовой комплектации.
— Эй.
Я подпрыгиваю и роняю книгу, напуганный парнем, который внезапно материализовался у двери моей будки. Молодой, лет двадцати пяти, не больше. Тощий, с короткой стрижкой и намёком на усы. Он мне улыбается.
— Петрович? — спрашивает он.
— Он самый, — отвечаю. — Извините, но это закрытая территория. Вам нужно немедленно уйти.
— Уйти? Не, я Стас. Стас Лобов. — Он, должно быть, видит недоумение на моем лице. — Из «Паранормальщиков». Матвеич сказал, что поговорил с вами.
— Ах да, поговорил. И я отклонил его предложение. Я не могу дать вам доступ к тоннелю.
На лице парня появляется удивленние.
— Почему?
— Это моя работа. Никого не впускать, ничего не выпускать.
— Ничего не выпускать? А что, оттуда что-то выходит? Хоть раз выходило?
— Нет. Потому что я хорошо делаю свою работу.
— Матвеич упоминал, сколько мы ему платим? Он сказал, что поделится с вами и проблем не будет. Но похоже, проблема у нас всё же есть.
— Да нет проблем. Я просто не могу вас впустить.
Он облизывает губы, точь-в-точь как Матвеич. Это что, мода такая пошла? Оглянувшись на дорогу, он вздыхает и вытаскивает из заднего кармана джинсов толстый конверт.
— Понял. Хочешь больше, чем процент. — Он вскрывает конверт, отсчитывает внушительную пачку купюр и протягивает мне. — Штука баксов устроит?
Я отмахиваюсь от денег.
— Нет, спасибо. Мне не нужны ваши деньги. Доброй ночи.
Он смеется, но от смеха веет фальшивостью.
— Ты знаешь, кто я? Сколько у нас подписчиков?
— Вы Стас Лобов из «Паранормальщиков». Вы представились. А насчет подписчиков… я не совсем понимаю, что это такое, так что не могу ответить. Я нечасто выхожу в свет.
Он снова смеется, и на этот раз ему действительно смешно. Подозреваю, смешно ему из-за меня, но я привык.
— Вы что, видосы на телефоне не смотрите?
— Извините, у меня нет телефона. Только рабочий журнал, куда я всё записываю. — Я беру журнал и показываю ему следующую пустую страницу. — Я запишу этот разговор, как только вы уйдете.
— В том-то и дело, Петрович. Я не уйду, пока не получу свой материал.
К нему подходит здоровенный детина с какой-то хитроумной штуковиной в руке.
— Проблемы? — спрашивает он.
— Петрович тут говорит, что не пустит нас в тоннель, — отвечает Стас.
— Херня, — рычит детина. — Мы Матвеичу уже заплатили. Ты что, на бабки нас развести пытаешься?
— Что? Нет, конечно. Я просто не могу вас впустить. Никого не впускать, ничего не выпускать.
— И кто нас остановит? — спрашивает детина. — Да я только замахнусь, тебя ветром сдует.
— Не очень-то вежливо, — отвечаю я. — Господа, я вынужден попросить вас уйти. Пожалуйста.
— Не выйдет, мужик, — говорит Стас. Он смотрит на своего здоровенного друга. — Димон?
Детина злобно скалится и поднимает свою штуковину.
— Мы приехали снимать Холатчахльский тоннель. И мы его снимем.
— Кхм. Ну, похоже, мне вас не уговорить. Очень жаль.
— Нам плевать на твои сожаления, — Стас кивает в сторону тоннеля. — Мы сейчас поставим оборудование и снимем пару кадров снаружи. Вступительное слово. Во сколько тоннель открывается?
— Во сколько?
— Да, я это и спросил, мужик. С тобой что не так? Ты тормоз что ли?
— Тормоз? О, нет, определенно нет. — Я усмехаюсь. — На этой работе тормозить нельзя.
— Это что значит? — спрашивает Димон.
— Да какая разница, — отмахивается Стас. — Я ещё раз спрашиваю. Во сколько открывается тоннель?
— Когда ему вздумается. Может, через час. Может, прямо перед рассветом.
— А можешь открыть пораньше? — спрашивает Стас и снова машет пачкой денег. — Удвою.
— Извините, но нет.
— Утрою, учетверю…
— Стас, забей, — говорит Димон. — Просто снимем промо и подождём. Этот хмырь нас не остановит. Он же совсем хилый.
Оба звонко смеются.
— Да уж, Матвеич не врал. Ты странный тип, Петрович, — говорит Стас. — Пошли, снимем вступление.
— Что это у вас в руке? — спрашиваю я у Димона. — Эта штуковина.
— Это? — Он кивает головой. — Это мой телефон, мужик. Это свет. Это петличка. А это стабилизатор.
— Телефон всё это умеет?
— Ты вообще откуда? Ты что, в пещере живёшь?
— О, нет. Определенно не в пещере. Живу здесь, в этой будке.
Парни смеются и отворачиваются.
— Извините, господа, но вы не можете тут ничего устанавливать. Я вынужден попросить вас уйти, — говорю я им в спину.
Они меня игнорируют, но я привык.
— Давай здесь встану, свет хороший, — говорит Стас.
— Кхм. Как я уже сказал раннее, вам нужно немедленно уйти.
— Да забей, ты, — Димон даже не смотрит на меня.
Не успеваю я снова возразить, как раздается громкий удар, а затем — жуткий скрежет рвущегося металла.
— Ладно, теперь, похоже, уже поздно, — говорю я, спрыгиваю с табурета и, присев, открываю люк в полу будки.
Достаю свои инструменты. Шесть гранат, огнемёт, два пистолета и калаш, которым я редко пользуюсь. Обычно гранат и огнемёта хватает с головой.
— Вам лучше отойти, — говорю я, выходя во всеоружии из будки.
— Ни хрена себе… — говорит Стас, увидев меня с моими «инструментами». — Что за хрень в этом тоннеле обитает?
— Хороший вопрос. — Я прижимаюсь к стене будки. — Вам лучше отойти. Может, за будку спрячьтесь, пока всё не закончится.
— И упустить лучшие кадры? Ни за что! — орёт Димон.
Я пожимаю плечами. Каждому своё, полагаю.
Скрежет металла продолжается, перемежаясь с глухими ударами. Эти двое придурков даже не попытались сдвинуться с места.
— Эй, Стас, стрим не фурычит. Сети нет, — говорит Димон.
— Черт. Ладно, запишем материал и выложим по-старинке. Думаю, фанаты нас поймут. — Стас указывает на огромную плиту. — Смотри! Её же выгибает!
Я мог бы их снова предупредить, но знаю, что они не послушают.
Шум прекращается, и повисает тишина. Я готовлюсь, приседая на одно колено, огнемёт наготове.
Затем раздается несколько оглушительных хлопков, от которых я морщусь. Анкерные болты вылетают из скалы, каждый размером с предплечье. Я слышу, как они с треском врезаются в деревья. Один из болтов пропахивает в гравийке двухметровую борозду.
Снова тишина. Плита-заглушка качается, кренится и с грохотом падает на дорогу. Удар был такой силы, что обоих парней сбивает с ног.
Я содрогаюсь от этого ужасного звука и встаю.
— ТЫ ВИДЕЛ ЭТО?! ДИМОН, СКАЖИ, ЧТО ТЫ ЭТО СНЯЛ! — вскакивая на ноги орёт Стас. — Ох, мужик, не могу дождаться, когда посмотрю это в записи!
— Стас… — хрипит Димон.
— Ты снял, да?
— Мля… Стас…
Стас поворачивается и смотрит на своего друга, за которым я внимательно следил.
— Димон, ты в порядке?
— Не уверен. — Димон отнимает руку от живота и поднимает её, показывая приятелю ладонь, сплошь покрытую кровью. — Кажется, в меня… — Димон кашляет, и во все стороны летит кровавый туман. — Кажется, болт… — Он кашляет снова, и на этот раз изо рта вырывается уже струйка крови. — В МЕНЯ ПОПАЛ БОЛТ!
Стас бросается к своему приятелю и приседает, его руки дрожат над раной. Он не знает, что делать. Он смотрит на меня.
— ВЫЗОВИ СКОРУЮ!
— Не могу. Телефона нет, — говорю я, направляясь к открытому тоннелю. — Да и они всё равно сюда не приедут. Закрытая территория.
— К ЧЁРТУ! ВЫЗОВИ, МАТЬ ТВОЮ, СКОРУЮ!
— Рад бы, — вру я. — Но мне пора приниматься за работу.
Вот это уже была не ложь. Перешагнув через упавшую плиту, я подхожу к зияющей черноте.
— ЭЙ! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ! — кричу я. — БЫЛО БЫ ЗДОРОВО, ЕСЛИ БЫ МЫ МОГЛИ ПРОПУСТИТЬ ЭТУ НЕПРИЯТНУЮ ЧАСТЬ И ПРОСТО ПРОВЕСТИ СПОКОЙНЫЙ ВЕЧЕР!
На звук моего голоса из темноты, словно горная река, вырывается поток из тысяч огромных жуков. Я поливаю их из огнемета. Их чёрные хитиновые панцири лопаются и взрываются от жара, разбрасывая во все стороны жёлтые потроха. Воняют они так, как будто смешали тухлые яйца, болотную жижу и паленую шерсть.
— ГОСПОДИ, ОН, КАЖЕТСЯ, УМИРАЕТ! — визжит у меня за спиной Стас. — СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!
— Я и делаю, — отвечаю я, хотя вряд ли он слышит меня за ревом пламени.
Жуки пытаются увернуться, но я занимаюсь этим уже очень, очень, очень давно. Я прохожусь пламенем по всей площади, пока не испепеляю последнего. Затем бросаю огнемёт и срываю с пояса гранату.
— ЛАДНО, ЭТО БЫЛО ВЕСЕЛО, НО Я БЫ ХОТЕЛ ПОБЫСТРЕЕ ЗАКОНЧИТЬ ЭТИ ТЁРКИ! МОЖНО? — кричу я, выдергивая чеку.
Из тоннеля выстреливает черное щупальце. Я резко ухожу в сторону, позволяя ему пролететь мимо. Не теряя ни секунды, свободной рукой выхватываю пистолет и стреляю в щупальце. Из глубины доносится жуткий визг, и оно быстро втягивается обратно.
Я улыбаюсь Стасу, который обнимает своего друга и жалобно скулит.
— Значит, все-таки будем бодаться, — говорю я и бросаю гранату в тоннель.
Грохот, стон, а затем — очень большой взрыв. Из тоннеля вылетает фонтан черной крови и кусков плоти, осыпая всё вокруг. Я-то знал, что надо отойти. Стас и его умирающий друг оказываются с ног до головы покрыты этой мерзостью.
Я достаю ещё две гранаты, в каждой выдергиваю чеку и бросаю их внутрь. Стон переходит в вой.
— ХОРОШО, ЧТО ТЫ НАКОНЕЦ НАЧАЛО СЛУШАТЬ! — кричу я в тоннель. — ТАК И ПРОДОЛЖАЙ ОТСТУПАТЬ, ПОНЯТНО?
В ответ — рёв страданий.
— Этого всего могло бы и не быть, если бы ты послушалось меня…
Внезапно вылетает ещё одно щупальце, целясь мне прямо в голову. Я падаю, снова достаю пистолет и стреляю вверх, всаживая в тварь не меньше шести пуль, прежде чем она снова убирается. Печальный, жалобный стон изнутри почти заставляет меня пожалеть её. Почти.
Я поднимаюсь и подхожу ближе к тоннелю, стараясь не поскользнуться на смеси жучиных потрохов и ошметков плоти.
— Чувствую, ты сегодня просто так не угомонишься, — говорю я, снимая с плеча калаш. Я разминаю шею. — Ну давай. Тащи сюда всё, что у тебя есть.
Из тоннеля выбегает дюжина гниющих трупов, их скрюченные руки с обломанными ногтями тянутся прямо ко мне.
Я делаю тринадцать выстрелов. Все двенадцать оживших мертвяков падают. Затем я слышу, как внутри тоннеля падает ещё один. Я так и знал, что там был тринадцатый.
Снова раздается рёв, и я киваю.
— Я же каждый раз тебе говорю, что мы можем этого избежать.
Я вытаскиваю ещё одну гранату и небрежно бросаю её в тоннель. Поворачиваюсь спиной, когда она взрывается. Мерзкая жижа брызгает мне на шею и затылок. Чёрт. Теперь вся эта попала на волосы.
— Товарищ Петрович… — испуганно хнычет Стас. — Мне кажется… мне кажется, Дима не дышит.
— Вероятно он мёртв. Ему в живот прилетел полуметровый болт. Я даже удивлён, что он так долго продержался.
— ЧТО?! ЗАЧЕМ ВЫ ТАК ГОВОРИТЕ, СВОЛОЧЬ?! МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ УМЕР!
— Ага. Сочувствую. Я же вас предупреждал.
Я слышу скрежет и открываю огонь по тоннелю. Скрежет мгновенно прекращается, сменяясь громким влажным чавканьем.
— ВОТ ТАК. УБИРАЙСЯ, — кричу я.
Щелчок — калаш перестает стрелять. Я выбрасываю магазин и вставляю новый. Стою и вслушиваюсь. Слышу, как оно отступает. Влажное чавканье становится все тише и тише, пока не исчезает совсем.
Убедившись, что все кончено, я вешаю автомат на плечо и поворачиваюсь к Стасу. Он рыдает, уткнувшись лицом в окровавленную грудь своего мертвого друга.
— Да, неприятно вышло.
Я подхожу и стою над ними. Стас поднимает на меня заплаканные глаза.
— Сделайте что-нибудь. Вы должны помочь. Пожалуйста.
— Я и так пытался. Но вы не слушали. — Я перезаряжаю пистолет и целюсь. — Извини.
Делаю два выстрела. Один в голову Стасу, другой — в Димона. На всякий случай. Я же предупреждал, что это закрытая территория.
Потратив несколько минут на то, чтобы оттащить тела на пару метров вглубь тоннеля, я возвращаюсь в будку и убираю инструменты в люк. Затем выхожу, обхожу будку сзади, где у меня кран и шланг. Разматываю шланг, открываю вентиль и возвращаюсь на дорогу.
— Ни дня без бардака, — бухчу я себе под нос, смывая кровь и слизь с дороги, с плиты и со стен будки. Пару лет назад контора выдала мне насадку высокого давления, с ней работа идёт куда проще.
Час уборки, и все готово. Потом вспоминаю, что осталось последнее дело. Делаю глубокий вдох, опускаю голову и поливаю из шланга затылок и слипшиеся волосы.
— Холодно! — озорно голосю я, отряхиваясь от воды.
Сматываю шланг, закрываю кран и возвращаюсь в будку, где меня уже заждались мой табурет и моя книга.
Снова устроившись поудобнее, я закидываю ноги на полку и начинаю читать. И тут меня осеняет мысль. У этого Стаса в конверте было много денег. Надо бы забрать их и отдать Матвеичу. Он этого не заслуживает, но мне-то что с ними делать?
Я встаю, откладываю книгу и ковыляю из будки к тоннелю. Но не успеваю дойти до тела Стаса, как из глубины вылетают два щупальца, хватают трупы и утаскивают их в непроглядную тьму.
— Ладно, справедливо, — говорю я и машу рукой в сторону тоннеля. — Но на сегодня фокусов хватит, слышишь?
Будто в согласие раздаётся низкий стон.
— Вот и хорошо.
Обратно в будку. Обратно на табурет. И обратно к моей книге.
Жаль, конечно, что сын Матвеича больше никогда не увидит новых роликов своего любимого канала. Нет больше «Паранормальщиков». Но ничего, я подробно расскажу Матвеичу всё, что случилось этой ночью. А он уже перескажет сыну. Уверен, ему понравятся все эти кровавые подробности.
Дети ведь такое любят, правда?