Комната была незнакомая.
Светлая, но старая и пыльная, от тишины сразу стало не по себе. Не моя квартира. Не отель. Не больница. Вообще ничего знакомого. Я медленно приподнялась на локтях, чувствуя, как всё тело ломит так, будто меня сначала переехали, а потом ещё протащили по асфальту. В голове мутно вспыхивали куски воспоминаний: бар, шампанское, Аля, Боря, машина, трасса. Толчок. Свет фар.
Меня резко затошнило.
Господи, он что… не убил меня? И почему-то от этой мысли стало ещё страшнее. Потому что Боря умел делать хуже. Намного хуже. Он любил, когда человек сначала всё понимал. Когда начинал бояться заранее.
Я судорожно огляделась по сторонам, пытаясь сообразить, где вообще нахожусь. На тумбочке стоял стакан воды, какие-то таблетки в блистере, дешёвая лампа с треснутым краем и детская раскраска с фломастерами. На стене висели рисунки — солнце, домик, какие-то кривые человечки. Детские рисунки.
У меня внутри всё неприятно сжалось. Что это за место вообще? Он привёз меня в чью-то квартиру? Снял какой-то угол? Решил спрятать?
Голова начинала гудеть всё сильнее. Я скинула одеяло и попыталась встать, но ноги тут же подломились, будто не мои. Пришлось схватиться за стену, тяжело дыша и стараясь не смотреть вниз, потому что меня качало даже от собственного дыхания.
И именно тогда я увидела зеркало. Точнее, шкаф с зеркальной дверцей напротив кровати. И женщину в отражении.
Сначала даже не поняла, что именно меня так пугает. Просто смотрела. На худое бледное лицо, спутанные тёмные волосы, растянутый старый халат, сгорбленные плечи. Какая-то измученная женщина смотрела прямо на меня. Я моргнула. Она тоже. Внутри будто что-то медленно провалилось вниз.
Нет. Подождите.
Я сделала шаг вперёд, почти не чувствуя пола под ногами. Женщина приблизилась тоже. И только тогда до меня начало доходить.
Нет. Нет-нет-нет.
Сердце ударило так сильно, что в ушах зазвенело.
— Да ну нахрен… — выдохнула я чужим голосом.
И от этого стало ещё хуже. Голос был не мой. Ниже. Хриплее. Севший, будто эта женщина слишком много плакала или слишком много курила.
Я резко схватилась за лицо, за волосы, за шею, начиная дышать всё быстрее, всё рванее, потому что кожа ощущалась другой, волосы другими, даже тело под халатом было чужим, незнакомым, каким-то… сломанным.
Я уставилась на руки и почувствовала, как к горлу снова подступает тошнота. Короткие ногти с облезлым лаком. Сухая кожа. Тонкие пальцы. Ни маникюра. Ни колец. Ничего.
Это не я. Это вообще не я!
Паника накрыла резко, волной, так сильно, что воздух будто загустел вокруг. Начала пятиться от зеркала, не отрывая взгляда от женщины напротив, и в какой-то момент мне уже казалось, что сейчас она улыбнётся отдельно от меня. Или заговорит.
— Нет… нет, этого не может быть…
В голове всё смешалось в один сплошной шум. Боря. Авария. Машина. Деньги. Аля. Я умерла? Или сошла с ума? Или это он что-то сделал?
Меня снова скрутило так резко, что едва успела согнуться, прежде чем вывернуло прямо на пол. Желудок свело судорогой, из глаз брызнули слёзы, а в висках пульсировало так, будто голова сейчас треснет. Комната качалась перед глазами. Стены будто плыли. Воздух стал вязким, тяжёлым, как сироп.
Я снова подняла взгляд на зеркало. Чужая женщина всё ещё смотрела на меня. И это было настолько неправильно, настолько невозможно, что мозг просто отказывался принимать происходящее. Последняя мысль перед тем, как всё снова поплыло в темноту, оказалась совершенно дикой и почему-то очень обидной: если это рай, то здесь просто отвратительные шутки.
Будильник взвыл где-то рядом, резко, мерзко, прямо под черепом, будто кто-то специально решил добить после всего остального. Я дёрнулась, на автомате нащупала телефон и уставилась в экран мутным взглядом.
10:30.
Несколько секунд просто смотрела на цифры, пытаясь понять, почему вообще ещё существую.
Тело было тяжёлым, ватным, словно в меня залили бетон. Каждое движение давалось через сопротивление, как будто мышцы больше мне не принадлежали. Я медленно села, морщась от ломоты в спине и шее, и опустила ноги на холодный линолеум. По коже сразу побежали мурашки. В квартире стояла тишина, не уютная и утренняя. А какая-то мёртвая, заброшенная тишина, от которой хотелось включить телевизор просто чтобы рядом звучал хоть чей-то голос.
Шторы были задёрнуты, на подоконнике лежал слой пыли, обои местами отходили от стены, а в воздухе стоял запах сырости, старого чая и чужой жизни.
Меня передёрнуло.
Я медленно пошла в ванную, придерживаясь за стену, потому что голова всё ещё кружилась. Каждый шаг отдавался тяжестью в теле, будто эта женщина давно перестала нормально спать, есть и вообще жить.
Зеркало над раковиной было мутное, в разводах. На полке дешёвый крем, детская зубная щётка с облезшим единорогом и заколки. Господи, еще и дети!
Я включила воду и долго стояла под душем, почти обжигаясь горячими струями, словно пыталась смыть с себя всё сразу: трассу, Борю, кровь, чужое лицо в зеркале и это липкое чувство ужаса внутри. Вода била по кафелю, волосы тяжело прилипали к спине, а я всё тёрла кожу мочалкой так сильно, пытаясь стереть новое тело до своего. Вдруг оно под ним…
После душа стало чуть легче дышать. Я вытерлась чужим жёстким полотенцем, запахнулась в длинный старый халат и вернулась в спальню.
И реальность снова ударила в лицо. Грязный пол, смятая простынь и следы рвоты. Кислый запах.
Меня опять замутило. Потому что нет ничего более отрезвляющего, чем запах блевотины. Лучше любых психологов, коучей и мотивационных видео. Именно он в одну секунду возвращает тебя в реальность, какой бы отвратительной она ни была.
Это не сон. Не галлюцинация. Не бред после шампанского. Это моя новая правда.
Я зажмурилась, стиснула зубы и начала нервно стягивать простыню, комкая её в руках и яростно оттирая пятно ей, будто можно было стереть сам факт того, что со мной произошло. Будто если всё убрать, я снова проснусь собой.
Под матрасом вдруг что-то зашуршало.
Я замерла, потом медленно сунула руку под край и вытащила сложенный вчетверо лист бумаги. Первой мыслью было просто выбросить его к чёрту. Но пальцы сами развернули записку.
«Деточки мои… простите. Больше не могу. Ваш папа опять приходил вчера.
Бил, кричал, смеялся. Я старалась, правда. Но жить с этим невозможно.
Простите. Мама вас очень любит.»
Я перечитала один раз. Потом второй. Буквы дрожали, местами расплылись от слёз или воды. И чем дольше я смотрела на эти строчки, тем сильнее внутри разливался какой-то липкий холод. Комната вдруг стала ещё тише и тяжелее. Воздух пропитан чужим отчаянием.
Меня медленно пробрало ужасом, потому что это была не просто чужая квартира. Не просто чужое тело. Я вляпалась в чужую смерть.
— В какой пиздец я попала?.. — слова вылетели сами собой.
Голос дрожал. Нервно рассмеялась, чувствуя, как начинает подступать самая настоящая истерика.
— Е-моё… ну почему мне вместо Италии достался этот кошмар?.. Почему не вилла у моря, а грёбаный хоррор с детьми и психопатом?..
Злость накрыла так резко, что меня затрясло. Дикая, истеричная, почти животная злость.
Потому что это было нечестно. Нечестно, мать его.
Я почти выбралась. Почти дошла до своей мечты. До моря, солнца, красивого дома, где никто не орёт, не бьёт посуду, не унижает, не делает больно просто потому что может. И вместо этого… я стою в чужой квартире. В чужом теле. В каком-то дешёвом халате, пропахшим бедностью.
— Да пошло оно всё нахрен… — выдохнула я сквозь зубы.
Сердце колотилось так сильно, что подташнивало. Под руками чужая ткань, чужая кожа, жизнь. Хотелось содрать всё это с себя ногтями. Я резко распахнула шкаф и начала хватать первую попавшуюся одежду. Джинсы, футболка… какие-то старые тапки. Плевать. Главное выбраться отсюда.
Я вылетела за дверь так быстро, будто квартира могла затянуть меня обратно.
В подъезде пахло плесенью, жареным луком и дешёвыми сигаретами. Лампочка под потолком мигала, лестница плыла перед глазами, а я почти бежала вниз, цепляясь рукой за перила и спотыкаясь на ступеньках. На улице в лицо сразу ударил холодный воздух. Такой ледяной, что на секунду даже стало легче дышать.
И тут меня будто ножом полоснуло внутри. Телефон. Телефон остался в квартире.
— Блядь…
Я остановилась посреди двора, тяжело дыша. Ни денег. Ни телефона. Ни понимания, что вообще происходит.
Только это чужое тело и ощущение, будто меня заживо вывернули наизнанку.
Такси не вызвать. Да и куда?в полицию?
«Здравствуйте, я умерла и проснулась другой женщиной»?
Меня нервно передёрнуло. Я резко развернулась и пошла к метро, всё быстрее, почти срываясь на бег. Главное домой.
Домой. Туда, где мои духи на полке в ванной. Где мои платья. Где мои туфли, деньги, косметика, моя кровать. Где вся моя жизнь!
Метро встретило гулом, запахом железа, мокрых курток и человеческой усталости. Люди вокруг казались нереальными, словно провалилась в какой-то дурной сон и случайно попала в чужую жизнь посреди рабочего дня.
На меня косились. Ещё бы: мокрые волосы, бледная рожа, одежда как у замученной кассирши и взгляд человека, который только что сбежал из психушки.
Ну и пусть смотрят! Не вам, уроды, объяснять, что я вообще-то умерла. А потом проснулась вот этим.
Поезд грохотал по рельсам, а у меня перед глазами снова и снова вспыхивали куски вчерашнего вечера. В какой-то момент мне стало казаться, что сейчас меня снова стошнит прямо в вагоне. Но я только сильнее вцепилась пальцами в сиденье.
Нет, сначала домой. Дом показался почти раем. Сейчас я зайду в квартиру, увижу свои вещи, своё лицо в зеркале и весь этот кошмар наконец лопнет.
Портье за стойкой поднял на меня взгляд и слегка нахмурился.
— Куда?
Я замерла на секунду, а потом быстро отвела глаза.
— Я… домработница.
Он окинул меня взглядом ещё раз. В этом теле выглядела как самая дешевая домработница.
Что-то внутри неприятно дёрнулось.
— А, вы новая помощница Бориса Андреевича?
Я сглотнула.
— Ага.
Голос прозвучал хрипло и жалко.
— Ключи у меня.
Он равнодушно кивнул и нажал кнопку турникета. Я влетела в лифт, пальцы дрожали так сильно, что я едва попадала по кнопкам.
Этаж. Коридор. Дверь. Код все тот же. У меня даже дыхание перехватило.
Замок щёлкнул, и я ввалилась внутрь квартиры и сразу почувствовала знакомый запах кофе, дорогого парфюма, кожи дивана, моей жизни.
Моей. Дверь захлопнулась за спиной, и меня просто прорвало. Я сползла по стене прямо на пол и разревелась так, как не ревела, наверное, с детства, жадно, задыхаясь от боли и ужаса. Потому что только сейчас дошло:
обратно дороги может не быть.
— Верните всё назад… — прошептала сквозь слёзы. — Я же почти добралась… почти…
Думала, будет долгая истерика, с рыданиями до икоты, с мокрыми салфетками по всей квартире, с вином прямо из бутылки и попытками убедить себя, что всё это просто какой-то чудовищный нервный срыв. Но нет. Минут через тридцать слёзы просто закончились, будто внутри кто-то перекрыл кран. Внутри стало тихо и пусто. Как бывает после аварии, когда уже отболело настолько, что психика просто выключает часть чувств, чтобы человек не сошёл с ума.
Я медленно поднялась с пола, вытерла лицо рукавом и несколько секунд стояла посреди квартиры, глядя перед собой. Тело уже слушалось лучше. Ноги не дрожали. Мысли всё ещё путались, но паника постепенно уходила, оставляя после себя холодную, почти стерильную ясность.
Ладно, если это не сон, то придётся разбираться.
На кухне всё осталось по-прежнему. Запах кофе, дорогого мужского дезодоранта и чего-то древесного, Бориного. На подоконнике лежала знакомая пачка сигарет, которую он когда-то здесь забыл. Вытащила одну сигарету, закурила и медленно выдохнула дым в потолок. Горечь осела на языке почти приятно. Как подтверждение, что все еще жива.
И квартира настоящая тоже. Его квартира, его стены, даже его кресло.
Его бутылки вина на полке. Его чашка у кофемашины.
Когда-то казалось, что это практически мой дом. Смешно. На самом деле я здесь была просто красивой паузой между его настоящей жизнью и семейными ужинами. Любовницей, украшением интерьера. И скоро здесь появится другая. Какая-то новая длинноногая девочка с влажным блеском на губах, будет сидеть на этом же диване, смеяться над его тупыми шутками, пить кофе из моей кружки и ходить по квартире в шёлковом халате, который выбирала я.
И поймала себя на том, что эта мысль почти не задевает. Ни ревности, ни боли. Только усталость, слишком много всего произошло за последние сутки, чтобы ещё переживать из-за Бориных баб.
Я сидела у окна, курила и смотрела на серое московское небо. Долго. Очень долго. А потом вдруг тихо сказала:
— Спасибо.
Непонятно кому, ведь ни в Бога, ни в судьбу, ни во Вселенную не верила.
Просто в пустоту… за то, что выжила. Даже если вот так, в этом кошмаре.
Сигарета догорела почти до фильтра. Я затушила её, допила остывший кофе и медленно поднялась. Ладно, надо понять, кем теперь приходится быть. Сумка бывшей хозяйки тела лежала в прихожей. Старая, затёртая, с облезлой ручкой и сломанной молнией сбоку.
Я поморщилась. Господи, как вообще можно ходить с таким ужасом.
Вытряхнула содержимое на стол:
Мелочь.
Жвачка.
Обкусанная помада.
Аптечка.
Ключи.
Детская заколка.
Какие-то мятые чеки.
И паспорт.
У меня внутри всё неприятно сжалось. Я медленно открыла его. На фотографии на меня смотрела женщина с уставшим взглядом, бледной кожей и плохо прокрашенными губами.
— Ну хоть фамилия красивая, — пробормотала я.
Калинина Ирина Владимировна. Тридцать три года.
Я машинально провела пальцем по штампу о браке. Развод.
Хотя после той записки удивляться уже было нечему. Ниже были вписаны дети. И вот тут у меня внутри снова что-то медленно ухнуло вниз.
Калинина Алина Борисовна.
Тринадцать лет.
Калинина Варвара Борисовна.
Шесть лет.
Калинин Егор Борисович.
Четыре года.
Я уставилась на имена, чувствуя, как начинает медленно накатывать новый ужас. Не двое. Трое. У этой женщины осталось трое детей, а я даже не умею ухаживать за кактусом.
Непонятные, с чужими привычками, соплями, школами, садиками, кашами по утрам и всеми этими «мам, посмотри», от которых у меня всегда начинал дёргаться глаз. Еще раз медленно провела пальцем по странице.
Алина. Варвара. Егор.
Где-то внутри поднялось странное чувство. Не любовь, конечно. Вот только этого мне сейчас не хватало, внезапно стать святой матерью года. Скорее смесь ужаса, жалости и ответственности, которую вообще не просила.
Я закрыла паспорт и бросила его на стол.
— Ну что, Ирина Владимировна… добро пожаловать, — пробормотала. — Три ребёнка, бывший психопат и сумка с облезлой ручкой. Жизнь мечты, просто аплодисменты.
Постояла пару секунд, потом резко выдохнула. Ладно, сначала вещи. Потому что если уж я застряла в этом кошмаре, то хотя бы крем под глаза у меня будет нормальный.
Когда собиралась в Италию, то всё бросила. Думала: ну и чёрт с ним, начну жизнь с нуля. А теперь этот ноль подозрительно затянулся и пах детской зубной пастой. Так что косметика, духи, фен, уход и всё, что ещё можно спасти из прошлой жизни, пойдут в ход.
Я взяла большой серый мусорный пакет. Снаружи будет выглядеть так, будто мусор выношу. А внутри остатки от женщины, которой я была вчера.
Я сгребала косметику почти жадно: пудра, хайлайтер, крем под глаза, три лака для ногтей, все нужные, между прочим, духи, фен, маски, сыворотки, щётка для волос. Даже халат запихнула. Пусть будет. Новая жизнь новой жизнью, но превращаться в облезлую мученицу я не подписывалась.
Потом пошли сумки, штук пять. На большее просто не хватило рук, да и выглядело бы уже не как вынос мусора, а как ограбление века с участием очень уставшей домработницы.
Я затянула пакет, огляделась и хмыкнула:
— Ну что, Ирина Владимировна, не самое гламурное преступление в мире, но жить можно.
На улице было холодно. Пакеты тянули руки вниз, плечо ныло, тапки противно шлёпали по асфальту. Люди в метро косились, кто-то морщился, кто-то отодвигался. И прекрасно, отодвигайтесь. Мне сейчас только чужого сочувствия не хватало.
В вагоне я села с краю, обложилась пакетами, как баррикадой, и закрыла глаза. Голова гудела, но мысли постепенно начали выстраиваться в четкую линию по пунктам.
И никаких «ах, что со мной будет». Будет то, что я решу. А дети … я поморщилась. С детьми разберёмся потом. Ну или они со мной. Кто кого первым доведёт.
Пункт первый: Боря и Аля.
Как можно быстрее, потому что стоило только закрыть глаза, и я снова видела их лица. Борину спокойную рожу с этой его мерзкой улыбочкой человека, который уверен, что может купить, сломать и выбросить кого угодно. И Алину… нет, уже даже не Алину, Альку. С её глазами в баре. С этим «ну спасибо». С сообщением, которое она наверняка отправила почти сразу после моего ухода.
Меня аж передёрнуло. Отомщу, точно, даже не вопрос.
Пункт второй: деньги.
Потому что романтика романтикой, а жить на что-то надо. Судя по квартире, Ирина Владимировна не купалась в роскоши. Максимум, в детских соплях и кредитах. Так что придётся быстро думать, как выбираться из этого болота. И желательно до того, как закончатся мои крема. Я скосила взгляд на пакеты с косметикой и почувствовала почти нежность. Моё, хоть что-то ещё моё.
Пункт третий: новая жизнь.
Я нервно усмехнулась и откинулась на сиденье. Ну а что еще остаётся? Если жизнь решила вместо Италии выдать мне этот сумасшедший трэш-квест с чужим телом, тремя детьми и бывшим мужем-психопатом, значит будем играть по-максимуму.
Дети? Ладно. Как-нибудь разберусь. Хотя сама мысль о том, что теперь надо разговаривать с подростками, проверять уроки и, Господи Боже, возможно даже готовить суп, вызывала у меня почти физическое страдание.
Но ничего, стану нормальной матерью. Ну… хотя бы внешне, что внутри я всё ещё Таня. И если уж совсем честно, меня больше пугала не мистическая фигня с переселением души, а перспектива жить рядом с тремя детьми, которые наверняка: орут, болеют, липнут, задают миллион вопросов и почему-то всегда хотят есть. Господи, за что это все мне!
Я посмотрела в окно. Станция уже приближалась, и в тёмном отражении стекла виднелось усталое лицо Ирины, бледное, измученное, но уже не растерянное. Губы сами дрогнули в улыбке, хоть и нервной.
— Ну что, Ирина Владимировна… — тихо пробормотала я. — Новый сезон. Новый образ. Посмотрим, кто тут кого сожрёт первым.
В квартире оказалась через пол часа. Я медленно поставила пакеты у стены и только сейчас поняла, что здесь никого нет. Ни криков, ни мультиков, ни детей, которых я уже успела заранее бояться, как стихийное бедствие. И от этого стало чуть легче дышать. Хоть и ненадолго, потому что стоило только посмотреть на разбросанные тапки в коридоре, детскую куртку на стуле и кружку с засохшим какао на столе, как внутри снова неприятно шевельнулось. И что с ними вообще делать… их же надо откуда-то забирать, куда-то вести, помнить про кружки, врачей, садики, справки и ещё миллион вещей, от которых у меня уже сейчас начиналась мысленная аллергия. Я даже себе зубного забывала по полгода. А тут трое детей. Трое!
Меня передёрнуло, и я начала лихорадочно искать телефон Иры, хотела просто с чего-то начать. С информации и объяснений этого ненормального дня.
Телефон нашёлся на кухне, рядом с банкой дешёвого кофе и детскими таблетками от температуры. Старенький, в дешёвом потрескавшемся чехле, со сколом в углу экрана.
Экран мигал уведомлениями. Пять пропущенных от: «Мама».
Открыла сообщения и почти моментально почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение. Липкое, мерзкое чувство, когда человек вроде не говорит ничего ужасного, но после пары строчек хочется закурить и уехать в другой город. Подальше.
«Ира, я не понимаю, как можно быть настолько безответственной.
Я тебе ещё вчера написала, что у Вари сегодня невролог в 11:00. Ты опять всё забыла? Я же специально сказала поставить будильник, с твоими по мозгами….
Детей сегодня оставлю у себя. После твоих ночных истерик им лучше побыть в нормальной обстановке.
И пожалуйста, хватит потом делать из меня монстра, когда я пытаюсь хоть как-то держать вашу жизнь в порядке.»
Я перечитала сообщение ещё раз, и ещё. И очень ясно представила женщину, которая пишет всё это с идеально спокойным лицом. Возможно, даже с кружкой чая в руках. Уставшую, правильную, вечно «спасающую» дочь от её же жизни. Только между строчек там было не беспокойство, а превосходство 1000 уровня. В стиле: «Я лучше знаю». А ты молчи и повинуйся. И от этого жутко.
Потому что Боря хотя бы орал в лицо, а здесь человека медленно жрали годами, тихо, кусочек за кусочком, заботливо.
Я медленно опустилась на стул, продолжая смотреть в экран чужого телефона.
И неудивительно, что Ира выбрала такого мужа. Когда тебя всю жизнь убеждают, что ты слабая, неудобная и вечно всё портишь, рано или поздно начинаешь верить, что приказы это и есть любовь.
Я зависла в телефоне Иры часа на три. Сначала просто листала сообщения, пытаясь понять, кто все эти люди и почему они пишут так, словно Ирина Владимировна одновременно мать троих детей, бухгалтер, психолог, бесплатное такси и местный козёл отпущения. Потом втянулась, это уже было похоже не на чужую жизнь, а на криминальную реконструкцию:
«Как довести женщину до нервного срыва за десять простых шагов».
Переписки с матерью.
С учителями.
С какими-то врачами.
С родительскими чатами.
С Борей.
Господи, особенно с Борей. Карма у меня с этим именем, что ли…
Я открыла один диалог, и меня сразу начало подташнивать от этого тона. Ни одного нормального разговора. Только:
«Ты где?»
«Почему трубку не берёшь?»
«Я сказал сидеть дома.»
«Не устраивай цирк.»
И Ирины ответы:
«Хорошо.»
«Извини.»
«Я поняла.»
Даже читать это было унизительно.
Я швырнула телефон на стол и несколько секунд просто сидела, уставившись в стену.
— Господи, Ирка… — пробормотала я. — Да тебя тут вообще все жрали по очереди.
Телефон снова пиликнул. Школьный чат. Я зачем-то открыла, и сразу пожалела. Двадцать женщин с аватарками цветов и детей ругались из-за каких-то костюмов на праздник так, будто от этого зависела судьба человечества.
Одна жаловалась на деньги.
Вторая — на учительницу.
Третья — на аллергии.
Четвёртая просто писала голосовые по шесть минут, и это уже само по себе было преступлением. У меня через пять минут начал дёргаться глаз. Как люди вообще выживают с детьми и не уходят жить в лес? Я полезла дальше.
Напоминания.
Кружки.
Какие-то лекарства.
«Забрать».
«Купить».
«Не забыть».
«Оплатить».
Вся жизнь Иры выглядела как бесконечный список дел, который специально писали для человека на грани нервного срыва. И при этом денег кот наплакал.
Я открыла банковское приложение и аж прыснула нервным смехом. Доходы, расходы… да уж, на такие суммы не живут. На такие суммы выживают и периодически сидят на паперти.
Голова уже гудела от всей этой информации. Я отложила телефон, потёрла лицо ладонями и поняла, что хочу две вещи: спать и суши. Желательно килограмм, с нормальным лососем, острым соусом и чем-нибудь вредным, чтобы организм хоть на секунду поверил, что жизнь не закончилась.
Я открыла приложение доставки и почти сразу закрыла обратно. Мда, Филадельфию могу позволить себе максимум на картинке.
Пришлось идти к холодильнику. Внутри было грустно. Нет, не так, внутри было как в холодильнике человека, который уже давно не ждёт от жизни ничего вкусного.
Кастрюля с супом непонятного цвета.
Яйца.
Подсохший сыр.
Макароны в контейнере.
Детский йогурт.
Кетчуп.
Я стояла и смотрела на это с таким выражением лица, будто холодильник меня обматерил.
— Ну что ж, Ирина Владимировна… — пробормотала я. — Добро пожаловать в гастрономический ад.
В итоге ела холодны макароны с кетчупом и смотрела в окно. За ним серела Москва, в раковине стояли детские кружки, а я сидела в чужом халате и укладывала в голове простую мысль: это теперь моя жизнь. И самое ужасное, жизнь даже не спросила, согласна ли я. Но выбор не велик, как я понимаю.
Спать хотелось просто зверски. Глаза жгло, тело ломило, а голова уже отказывалась воспринимать новую информацию. Но стоило только посмотреть по сторонам, как сон моментально начинал проигрывать раздражению. Квартира выглядела так, будто здесь не жили, а захламляли целенаправленно. На стуле висела гора одежды, да еще под стулом. На подоконнике засохший цветок. И царь всего этого - пакет с пакетами, просто огромный! Господи.
Я медленно обвела взглядом этот бардак и почувствовала, как внутри снова поднимается знакомое желание всё снести к чёртовой матери.
— Нет, — пробормотала я. — Так жить нельзя. Просто нельзя.
Через десять минут уже ходила по квартире с мусорным мешком.
Сначала выкинула какие-то сломанные игрушки, старые журналы, носки без пары и пластиковые контейнеры без крышки, который явно пережил несколько человеческих кризисов.
Потом вошла во вкус. Ира, похоже, была из тех женщин, которые хранят пакетики, коробочки, баночки, ленточки, «а вдруг пригодится».
Не пригодится! Ничего из этого не пригодится никогда!
Я яростно запихивала хлам в мешок, чувствуя почти физическое удовольствие. Хоть какой-то контроль над жизнью.
Потом добралась до шкафа, чуть не ослепла от красоты…. серые кофты, растянутые футболки, какие-то бесформенные штаны. Господи, Ирочка, тебя что, держали в плену у трикотажа?
Я вытащила пару совсем убитых вещей и замерла. Стоп. А ведь у меня есть брендовые сумочки…
Я резко пошла в комнату, вытащила пакеты с вещами из прошлой жизни и почти с нежностью достала две сумки. Такие красивые, стильные и дорогие. Ну… теперь уже технически не мои.
Я прикусила губу, потом тяжело вздохнула и открыла приложение объявлений.
— Ладно, девочки, — пробормотала, фотографируя их на фоне стены. — Или вы, или макароны с кетчупом до пенсии.
Объявления улетели быстро. От этого стало одновременно больно и спокойно. Так надо, так надо…
Взгляд зацепился за вторую комнату. Детская, где сразу ютились трое отпрысков. Медленно войдя, боясь что выпрыгнет барабашка… или что хуже - бардак.
Комната выглядела как типичное логово хаоса. С блестками, машинками и пылью. Одежда на стуле, тетрадки и альбомы разбросанные на полу. Запах сладкого спрея и подростковой жизни.
Я осторожно подняла одну из тетрадей. Учёба катастрофа. По записям сразу было видно: мозги есть. Просто человек либо не может сосредоточиться, либо не хочет.
Половина страниц исписана нормально, половина — какими-то рисунками, мыслями, обрывками.
В одном углу: «Я ненавижу эту школу».
В другом: «Купить Варьке пластилин».
Я задумалась, медленно опустила тетрадь обратно.
Я быстро развернулась полезла к ноутбуку. Потому что, если честно, чужие чувства меня сейчас интересовали намного меньше, чем потенциальные проблемы. Пароль оказался до смешного простым.
Телеграм.
Переписки.
Чаты.
И чем дальше я читала, тем сильнее у меня вытягивалось лицо. Компания у Алины была… мутная. Не прям криминал-криминал, но вот это подростковое: «быстро поднять денег», «вписки», какие-то взрослые парни,
продажа косметики мимо магазинов, фотки, стримы, переписки с типами явно старше неё.
У меня внутри всё похолодело. Потому что я слишком хорошо знала, куда ведут такие дорожки.
Я медленно закрыла ноутбук и устало села на край кровати.
— Ну конечно, — пробормотала я в пустоту. — Конечно у меня теперь проблемный подросток. Вселенная решила вообще ни в чём себе не отказывать.
Уборка затянулась почти до ночи. В какой-то момент я уже не понимала, зачем вообще продолжаю. Просто ходила по этой тесной хрущёвке с мусорным мешком, злая, уставшая и на автомате вычищала углы. А мусор все не заканчивался, и не заканчивался…
К часу ночи квартира выглядела хотя бы чуть менее депрессивно. Всё ещё маленькая, душная и тесная до нервного тика, но уже без ощущения, что здесь недавно произошло что то плохое. Хотя произошло.
Я рухнула на кровать прямо в одежде и отключилась моментально.
А потом меня разбудил резкий, долгий звонок. Я дёрнулась так резко, будто снова оказалась на трассе рядом с Борей. Сердце шарахнуло в груди, в голове шумело, а за окном было ещё серо и темно.
Звонок повторился.
Потом ещё.
— Да иду… Господи…
Я босиком прошлёпала к двери, щурясь спросонья, и открыла.
На пороге стояла женщина лет шестидесяти в дорогом пуховике и с выражением лица, которое я уже ненавидела по сообщениям. Рядом с ней трое детей.
Алина с рюкзаком и раздражённым лицом.
Варя, тихая, сонная, прижавшая к груди игрушку.
И Егор, который сразу уставился на меня внимательным взглядом.
Мать Иры скользнула глазами по квартире за моей спиной и тут же поджала губы.
— Ну наконец-то. Я уже думала, ты опять валяешься в истерике.
Я молчала, потому что если открою рот прямо сейчас, то пошлю её нахрен. А Ира, судя по всему, так не делала.
Женщина тем временем уже вошла в квартиру, снимая перчатки.
— Дети голодные. Егор не спал нормально. Варя опять с животом мучилась ночью. А у Алины контрольная сегодня, между прочим.
Каждое слово звучало так, будто лично я разрушила экономику страны.
Смотрела на неё и чувствовала, как внутри медленно закипает раздражение.
— Что? — резко спросила женщина. — Теперь будешь молчать?
— Я просто не проснулась ещё, — процедила я.
Она фыркнула.
— Ну конечно. Тебе же тяжело. Тебе всегда тяжело.
И вот тут я очень ясно поняла: она не спасала Иру. Она наслаждалась тем, что та без неё не справляется.
Мать Иры медленно оглядела квартиру.
Потом вдруг сказала:
— И вообще, я тут подумала. Для тебя одной эта двушка слишком жирно.
У меня внутри что-то неприятно дёрнулось.
— В смысле?
Она пожала плечами так спокойно, будто обсуждала погоду.
— В прямом. Квартира моя и я хочу её сдавать.
Я даже не сразу поняла, что правильно услышала.
— Подожди… здесь же дети живут.
— И что? — сухо отрезала она. — Ты сама довела всё до этого состояния. Я больше не собираюсь тащить на себе тебя и твои проблемы.
У меня аж сон слетел окончательно.
— А куда нам идти?
— Ира, мне пятьдесят девять лет. Я хочу пожить для себя, а не до смерти разбираться с твоими истериками и детьми.
Она говорила это совершенно спокойно и буднично, как человек давно все решивший.
— Так что либо ищи себе однушку, либо мирись с Борей и возвращайся к нормальной жизни. Честно говоря, второй вариант мне нравится больше.
Я почувствовала, как внутри всё медленно леденеет. Это ловушка, выбор без выбора. Правда не для меня, а Иры. Но она же этого не знает…
Да нахер и бесплатно мне не нужна эта тесная хрущёвка и бывший муж-психопат как «разумный вариант».
— У тебя месяц, — спокойно сказала мать Иры, поправляя рукав пальто. — Потом я выставляю квартиру.